— А ну иди ко мне! — смеется Хейльвин счастливым грудным смехом, притягивая жену ближе и награждая ее совсем не невинным поцелуем, прежде чем чуть отстранившись все же позволить ей ускользнуть. Просторная комната на самом верху башни полнится ее звонким смехом, который кажется становится звонче и глубже, отражаясь от зеркал и бесчисленного количества стеклянных флаконов и сфер, что тут и там расставлены по всему помещению.
В их жизнях стало слишком много правил, обязательств, условности и такие дни как этот с каждым годом становились все большей и большей редкостью. Дни, когда они проводили время лишь в обществе друг друга, игнорируя весь прочий мир. Игнорируя свое положение, игнорируя любые попытки связаться с ними, игнорируя весь внешний мир. Дни, когда они могли просто быть самими собой, отбросив все маски.
Накинув на плечи одну из своих мантии, он все-же поднимается следом за женой и подходит к одному из столов, наполняя кубки настоем из трав Темнолесья и подхватил оба медленно двигается второму замершей у одного из столов супруги. Он делает небольшой глоток, протягивая Сильвия второй кубок и когда она принимает его вновь дарит ей невесомый поцелуй в плечо, склоняюсь у неё за спиной.
— О чем думаешь? — в этот раз вопрос звучит гораздо тише, спокойно и очень в духе виконта. Хейльвин носит множество тва масок — придворного щеголя, интригана, вспыльчивого мужчины, мужчины излишне увлеченного своими изыскания и в области потерянных магических знаний, заботл вого отца, холодного отца, насмешливого брата, неблагодарное сына. Иногда он сам не уверен где именно всего лишь маска, а что является его сутью. Да и стоит ли задаваться такими вопросами без особой на то нужды.
Он слегка приподнимает брови, наблюдая как Сильвия с коварной улыбкой вновь ускользает от него, а следуя за ней в соседнюю комнату напротив слегка хмурится, но продолжает молчать, прислонившись плечом к дверному проему. Он внимательно следит за тем, как жена один за другим снимает магические замки и ловушки с устроенного ими тайника в отведенных Эберхардам для работы и жизни на Лианфине покоях. Там они хранят особенно ценные артефакты и записи, но сегодня они договаривались, что оставят работу и проведут этот день также беззаботно как это было в самом начале их отношений и брака. Будто они лишь юные влюбленные, а не чародеи прожившие [почти или целую] сотню лет.
— Зачем она тебе? — слегка морщится он, вновь поднося кубок к губам и делая новый глоток терпкого напитка. Семейная реликвия его предков в руках Сильвии кажется крайне хрупкой, но Хейльвин не по наслышке знает, что сломать эту диадему далеко не так просто. Артефакт, что достался Эберхардам от далеких предков и бережно охраняется от всех за пределами рода. Диадема в форме переплетенных веток с алыми осенними листьями будто бы не слишком подходит представителям одной из северных династий, но увы хроники почти не сохранили истории как именно она оказалась в их семье.
Хейльвин привез диадему на остров после последнего своего визита в родительский дом, который традиционно закончился взаимными обвинениями с отцом. У них с Хейльбертом были тяжелые отношения, несмотря на то, что отец и сын во многом были весьма схожи — оба отрицали этот факт. Семейный артефакт он забрал, безусловно, с позволения графа, но вот исполнять его пожелания о попытках усилить вложенные в него создателем чары даже не намеревался попробовать исполнить. Амбиции отца интересовали его до смешного мало, и согласился забрать диадему он скорее из сиюминутной прихоти и мысли оставить артефакт себе и лишить отца этого козыря. Возможно позднее, когда он будет чуть свободнее Хельвин уделит этому предмету чуть больше своего времени и интереса, но последние три месяца диадема не покидала тайника и интерес Сильвии вызывал смешанные чувства.

Ее гнев разлился бескрайними водами. Расплескался неутихающим штормом, покорно повинующимся перед своей владычицей уволочь на дно морское всё, что повстречается на пути.
Нелу с яростью обняла архипелаг. Ревностно отгородила от остального мира. И каждая ее волна, вгрызаясь в сонмунские берега, словно кричала о глубокой обиде к этому месту.
Ее руки создавали новые очертания, размывая старые границы и поднимая на дыбы море Сна, которое в этом вихре теряло привычное самообладание, и до тех пор, пока большая часть острова Тишины не захлебнулась и не погрузилась в глубокий сон.
Она выдохнула холодные брызги, которые, попадая на кожу, пронизывали тело до самых костей и вызывали ощущение, будто пробирается в самую глубь и крепчает мороз, хотя слива во дворе уже почти сбросила цвет.
Выплеснув остатки сил, она вспенилась и постепенно утихла, оставляя после себя лишь легкий шёпот гальки и общее горе.
Горе вышло из берегов вслед за морем, хлынуло соленой водой из глаз обездоленных, заполняя все вокруг тяжелым чувством утраты и пугающей неизвестности перед будущим. Лишившиеся крова люди голодной волной устремились на север, чтобы разбиться об острые скалы Запретного города.

Острым язычком кисть выводит чернилами на бумаге стройные шеренги слов и цифр, создавая гармоничный порядок сметы.
Острый язык Лю Лина упражняется в язвительных комментариях, бубня их себе под нос последние полчаса, аккурат с тех пор, как сан Вэн отказался продолжать с ним спор.
Как правило, наблюдения Лина о мире были полны иронии, но глубоко проницательны, что делало общение с ним увлекательным, а временами даже опасным. Но иногда их можно было легко спутать с обычным ворчанием. В эти моменты тонкая грань меж остроумием и сарказмом, вызванным плохим настроением из-за боли в коленях от смены погоды, стиралась, оставляя Бо в замешательстве. Лучше не спорить.
Сидя над письмом у противоположной стены рабочего кабинета и отложив его чтение, Бо прислушивается к роптанью своего управляющего, пытаясь различить, на чьи плечи тот хочет обрушить очередное проклятие. Заметив это, Лю Лин только громче начинает перебирать кости на счетной доске, так что теперь этот общий шум заглушает даже собственные мысли Бо.

Подпись и печать Нобу Сайто, землевладельца средней руки на западе острова, трепетно смотрят на Вэна из угла бумажного листа. Превозмогая путаницу в голове из-за стука костей друг о друга, Бо все же заканчивает с ответом на приглашение Сайто.
Встав из-за стола, торговец выходит на открытую веранду, оставляя Лина наедине с его претензиями к мироустройству и сложными подсчетами. Он не упрекает Юя за несдержанность. В конце концов, всем потрепало нервы. Бо и сам пребывает в дурном расположении духа последние пару недель, хотя беды и начались значительно раньше. Пока вокруг архипелага бушевала непогода, торговля в Санду зацвела зеленой тиной в стоячей воде.
Остров Тишины затопило. И пусть в Санду не стоит всерьез опасаться нашествия переселенцев с юга, ход которых, так или иначе, остановит столица, но собственные поля и плантации Золотых змей пребывали в плачевном состоянии. Там, где все же получилось подготовить землю к ранним посевам, большая их часть сгинула, не успев выбросить ростки.
Пусть гнев Нелу сменился не милостью, но церемонным безразличием, буря среди людей утихнет не скоро. Волны паники то и дело накатывают одна за одной. Они толкают людей к поспешным выводам и еще более поспешным действиям. Едва испарилась последняя утренняя роса, и трава просохла, как принц Айлун решил бросить в нее спичку.

За столами в чайной все чаще заводят неосторожные разговоры, содержание которых то и дело доходит до ушей владельца.
Бо не беспокоят нелестные высказывания в адрес временно занявшего пост управленца принца Айлуна. Стать свидетелем чьего-то сговора в Санду тоже не большая редкость, но пару недель назад начались движения совсем иного толка. Они и стали причиной плохого настроения Бо Вэна, а не ноющие из-за смены погоды колени Лю Лина. Лю Лин, по правде сказать, тоже ворчит вовсе не из-за колен, а потому что второй день считает доходы и расходы из бухгалтерских книг. Обычно ему нравится этим заниматься, но на этот раз книги то чужие.

Небольшая веранда на верхнем этаже смотрит на тихую, узкую улочку. Обзор того, что находится выше крон абрикосовых деревьев, случайным прохожим на дороге затруднен. Тем временем Бо Вэну со своей позиции смотрящего хорошо видно все происходящее в оба конца короткого переулка. Только смотреть здесь особо не на что. И хотя Бо было бы куда интереснее наблюдать за движением на широкой, оживленной улице с другой стороны здания, Дин оказал активное давление на некоторые части планировки чайной при ее перестройке. Не согласиться с Сяном было бы сложно. Лучше не спорить.

Внимание Вэна ненадолго отвлекают несколько женщин. Под тихое пение в унисон они проходят мимо со стопками бумажных заготовок в руках. Мастерицы фонариков готовятся к предстоящему празднику.
До дня чествования Нелу остается совсем немного. Город заканчивает последние приготовления. Бо тоже "вооружился" и, прежде чем запустить идею благотворительного базара, заручился небольшой поддержкой некоторых торговцев. Кто-то из них уже был обязан Бо, и такая незначительная плата за ответную услугу, показалась им более чем выгодной сделкой. Еще часть была из рядов тех, кому достаточно патронажа в обмен на собственное мнение, чем Бо всегда пользовался без зазрения совести. Коллективное предложение устроить акт благотворительности хоть и было встречено прохладно, но сразу отвергать его не стали. А когда Бо предложил главе торгового союза забрать себе лавры человека, в чьей светлой голове, чистой душе и большом сердце родилась благородная идея во имя сонмунского народа, находящегося в столь бедственном положении, вопрос был окончательно решен.
Сбыть на базаре все, что плохо и давно лежит, когда на благо общества кто-то это обязательно купит, тоже не самая плохая перспектива. Поэтому общее настроение праздника и предвкушение, так или иначе, охватили всех.
У Бо тоже есть свои ожидания, и в праздничной суете Вэн рассчитывает, не без помощи Хару, заглянуть в пару-тройку чужих карманов.

Patrick Gibson*
RAEL DE LORNE// РАЭЛЬ ДЕ ЛОРН, ³⁹
чародей // член дипломатической миссии Нордхейма, барон Айрона, лорд Оутман// возлюбленный, жених, в будущем супруг

[indent] » Закари второй сын барона Айрона и третий из пяти, ребенок в своей семье. Воспитывался он и рос в строгости и дисциплинированности. Его отец, требовал от всех сыновей повиновения и не терпел ленности и бездействия, поэтому с самого детства мальчишки Оутманы занимались всем. Начиная от фехтования и езды на лошадях и заканчивая науками дипломатии, геральдики и прочими прикладными знаниями. Тем не менее, Зак имел с самого детства довольно вспыльчивый и озорной характер, частенько он соперничал с братьями за внимание сестер, матери или просто прекрасной юной леди, встреченной им на приеме. Вообще, Закари любил соперничать и несомненно побеждать. Вероятно, именно поэтому братья за глаза величали его не иначе как «Стратег». 
[indent] Только вот все знали, ни Заку, ни его младшему брату Михаэлю титул барона не достанется. Титул барона достался старшему брату Закари, Николя, но только пару лет назад, когда их отец решил отодвинуться от дел баронства и передать дела сыну.
[indent] В период юношества, когда у Зака проснулся магический дар, он как и все представители чародейского сообщества, был отправлен на Лианфир и с честью прошел обучение, как и многие из правящих семей юношей и девушек. Правда с Лианфира Закари вернулся немного другим, более серьезным, собранным и невероятно обаятельным юношей, смотрящим на мир под другой призмой на мир и людей в целом.
[indent] Далее, молодой и подающий большие надежды человек решил податься в дипломатию. На дипломатическом поприще Закари оказался весьма полезен. Поднимаясь с самых низов и со временем зарабатывая репутацию, он успевал еще и крутить романы. Все его любовные похождения значились под грифом «секретно», и как бы не желали родственники, вступать в брак чародей не стремился. Зато, он весьма продвинулся по карьерной лестнице и за пару месяцев до войны с Эйсгартом получил возможность стать членом дипломатической миссии.
[indent] Сейчас, после возобновления мирных отношений Эйсгарта и Нордхейма, Закари снова вернулся к своим обязанностям.
[indent] - Знакомство с Одетт произошло как раз в предвоенный период, когда дипломатов Нордхейма еще принимали в Эйсгарте. Тогда, на одном из приемов они и столкнулись. Леди, облаченная в темные одежды с потухшим взглядом и юным лицом и лорд, желающий увидеть улыбку загадочной девушки. 
ДОПОЛНИТЕЛЬНО:
[indent] Полагаю, что Закари весьма дружен со своей семьей и в леди Аддерли (Сорель в юношестве), мог увидеть схожесть с самим собой. Возможно, он узнавал об Одетт, интересовался её жизнью и происхождением, но это все, несомненно, на Ваше усмотрение.
[indent] По характеру, как мне кажется, он может быть типичным завоевателем. Помахать шпагой, получить выгоду и победу, а после расстаться с соперником закоренелым другом/врагом, для него весьма плевое дело, то ли наладить отношения и заболтать соперника, оставив того с носом.
[indent] В остальном я нахэдканонила для себя, что он весьма любит фехтование и увлечен лошадьми. Возможно, предпочитает осветленный молоком и приправленный сахаром кофе, и вероятно является жаворонком. Но опять же, мы с Вами можем договориться!
[indent] *Внешность не хотелось бы менять, но я весьма лояльна и мы с Вами можем попробовать найти точки соприкосновения. Но имейте ввиду, у Филипа сейчас довольно много графики и это просто превосходно!
[indent] О себе могу сказать, что пишу как от первого, так и от третьего лица (сейчас предпочитаю от третьего), посты от 3к и выше. Сколько максимум не скажу и под пытками и под Сектусемпрой, ибо могу разогнаться в полете мысли и не заметить лимитов. Писать могу как довольно часто, по пару постов за день, так и в режиме Хатико, могу выдавать и ожидать посты по одному за месяц.

[indent] В общем, приходите и  дайте Закари жизнь! Как дипломату, сыну, брату, другу, врагу, так и возлюбленному. Я Вас очень жду. В любовью и ожиданием, ваша леди Одетт Аддери.

ПРОБНЫЙ ПОСТ:

Одну часть меня отняли
Я осталася одна
Много раз меня меняли
Но я буду прежней как всегда (с) Ягода - Тоска
[indent] Кровоточащая рана в душе девушки покрывается корочкой льда. Алая жидкость столь важная и нужная для жизни, приостанавливает свой ток, давая блондинке передышку. Боль отступает, на её место приходит пустота и отрешенность. Так действуют все успокаивающие настойки целителей. Сколько Одетт выпила тех настоек за эту неделю?  [indent] Самой леди Аддери кажется больше сотни, но она вероятно преувеличивает доверяя воспаленному сознанию, что порой играет с леди злые шутки. Кажется, Мора вовсю развлекается, посматривая на разгорающуюся драму, смеётся по тёмным углам поместья, цепляет чужие взгляды в зеркалах, которые слуги готовы покрыть темной траурной тканью, но пока не целует в лоб того, по чью душу пришла. Одетт порой кажется что она и сама ищет лик богини смерти, оглядывается по сторонам и вглядывается в темноту коридоров, но не для того чтобы пуститься в след еще не почившему супругу, а... Для чего? Леди Аддери и сама не знает. Словно испытывает удачу, но как показывают последние события, удача леди капризная и повернуться спиной к своей пастве она готова в любое мгновение.
[indent] -Совсем плох... да. - выдыхает девушка хватаясь ледяными ладонями за ткань платья сестры. Сейчас Рослин кажется для леди Аддери райской оттепелью, спокойным безбрежным морем, в чьих водах хочется скрыться от боли и печали, тихой лесной поляной укрытой солнечными лучами и хвойными ароматами, чья нежность и уверенность заполняет всё вокруг. Слез у девушки не осталось, да ии не описать словами, сколько было выплакано у постели увядающего с каждой секундой супруга. В тех слезах было так много разных чувств и эмоций, переживаний и волнений, что другое менее чуткое сердце разорвалось бы на мелкие осколки. Осыпалось ледяными иглами оставляя у обожженного тела только мокрые следы.
[indent] Встревоженная и кажется расстроенная Рослин сейчас тревожит душу больше, нежели кто-то другой. Легкий приступ тревоги за сестру проносится где-то на задворках сознания заставляя девушку лишь немного нахмуриться всматриваясь в родное и до боли знакомое лицо. Отчего глубокие и столь пронзительные глаза сестры так печальны? Почему Одетт видит в них чужую, словно навязанную вину?
[indent] -Я так рада тебя видеть... Ты просто не представляешь. - голос лишенный эмоций не выражает ничего дельного. Настойка действует чуть сильнее, чем Одетт могла бы предположить, но это к лучшему. Она не станет плакать и истерить, словно неумышленное дитя у которого отобрали игрушку. Нет, сейчас рядом с сестрой девушка будет сильной и практически стойкой, нуу.... или хотя бы попытается. Слабость не порок, но... какого было Рослин, которая на правах старшей сестры всегда была опорой и поддержкой? Одетт в приступе любви обнимает родную кровь, целует в щеку и отстранившись шумно выдыхает.
[indent] Пустой желудок выдает совершенно неприличную руладу, громко и с размахом оповещая всех присутствующих в гостиной, что его хозяйка крайне пренебрежительно относится к своему здоровью. Леди Аддери не помнит когда в последний раз полноценно питалась, она чувствует себя жутко измотанной и опустошенной, словно в последние дни только и делала что таскала тяжесть бытия.
[indent] -В... эту гостиную как и в остальные в поместье, много тайных ходов... Думаю....- Блондинка хмурится, осматривается по сторонам, кажется только сейчас осознавая в полной мере где она находится.
[indent] -Думаю тут нас может послушать кто угодно.. Тебе некомфортно тут? Мы... мы можем отправиться в закрытую беседку в саду. Несмотря на позднюю осень, там тепло и нт возможности нас подслушать. - честно выдаёт леди и кусает бледные губы, осмысливая второй вопрос. Он дается сложнее, словно Одетт не может собрать мысли в одну связную и дельную фразу, но спустя пару мгновений таки девушка кивает.
[indent] -Я... до того как прийти сюда я была в покоях Осберта... Там... - девушке явно неловко и стыдно за свою слабость, но она точно знает что может доверить сестре все на свете, ведь Росли словно часть её души.
[indent] -У меня случилась истерика, целитель влил в меня успокаивающую настойку...Она довольно хорошо подействовала как видишь. - голос Одетт замолкает и она непроизвольно прислушивается к звукам гостиной. Весело в камине трещит огонь. Он дарит тепло и спокойствие помещению, но кажется и он столь блеклый и слабый, что девушка вдруг чувствует желание протянуть руку и дотронуться до вожделенных язычков пламени. Огонь завораживает её на мгновение отбрасывает с усталого лица маски сильной девушки и практически вдовы, и подсвечивает слабую почти сломавшуюся под натиском натуру. Девушка возвращает взгляд сестре, а после отводит глаза и подает голос. Звонит в колокольчик и просит прислугу накрыть в теплой беседке ужин на двоих. Голос не слушается хозяйку и в конце дает петуха, но Одетт делает вид что не заметила, а после трясущимися руками хватает бокал воды и делает жадные глотки немного расплескивая на закрытый корсаж и даже не чувствуя этого.
[indent] -Думаю, тебе с дороги необходимо перекусить и... там поговорим. Тут не далеко, стоит только выйти в сад и зайти чуть севернее вглубь, как мы окажемся на месте. - девушка кивает на слова сестры и прикрывает глаза, чувствуя ласковый поцелуй. Дает себе мгновение сглатывая комом вставшие в горле слезы, а после распахивает выцветшие от отчаяния глаза и поднявшись протягивает руку сестре.
[indent] -Пошли в сад. Там спокойно и тихо. - огонь кажется еще трещит в ушах девушки, заставляя поежиться от собственных мыслей и желаний.

Здесь, среди пёстрых лавок и шумных лавочников, между рыбными и мясными уголками, минуя продавцов дорогих шелков и дешёвых тряпок, кипела жизнь. Текли разговоры, заключались сделки, повышали голос, звенел смех и монеты, а резвые мальчишки в тёплое время года могли босоного бегать и тут же — задерживаться у сладостей, разглядывая всё то цветастое и вкусное, что хотелось бы унести домой.
Калле бывал и тут. Бывал и почти у самого порта. Прохаживался по всем ярмаркам и торговым точкам, но главное — заглядывал в самые людные места, смешивался с толпой, растворялся в таких же гостях города, что так подолгу останавливались поглазеть, желая прикупить что-то себе или своим родственникам.
Сам Калле из своего личного интереса мог остановиться разве что там, где разносился запах еды — специи, мясо, рыба, напитки, крупы. Так уж повелось, что в их команде, спрятавшейся в старом, забытом всеми богами, доме, именно он отвечал за пропитание. Не оставляя никого голодным и недовольным, Беккер собирал списки продуктов, отбирал свежайшие и уже после — готовил на всех, никого больше не подпуская к процессу. Блюда получались ароматными, сочными, сдобренными ровно теми приправами, что требовались, и ровно столько, чтобы раскрыть вкус блюда, но ни в коем случае его не испортить.
Его руки сотворяли бытовое волшебство. А вне стен этого захудалого, но уже такого привычного домишки руки Калле были предназначены совсем для другого.
В будние дни он обворовывал зазевавшихся поздним вечером людей и не только, когда Дамани уже покидал свет солнца и уставшие жители толпами искали продукты, почти сонно не замечали ничего необычного и медленно считали деньги, перебирая их на ладони.
Выходные же и праздники были золотыми днями, богатыми на улов. Только успевай примечать хорошие экземпляры на продажу и подходящих «жертв».
Но сегодня был особенный выходной.
Да и особенный день, в принципе.
Калле постарался обрубить все старые связи с Ланфа, но некоторые корни так и продолжали упорно держаться за землю. Их общение с Эльзой, их редкие случайные встречи и пара взаимных весточек сделали своё — Калле знал, что со дня на день она окажется на Дамани и воочию увидит то, как сильно поменялась его жизнь с тех пор, а не будет полагаться лишь на одни расплывчатые рассказы о том, что «многое изменилось».
Он гадал, появится ли она в назначенном месте вовремя, хотя стоило ли сомневаться — столь благородно воспитанная Эльза просто не могла задержаться — можно было бы подумать. И в то же время, успев неплохо её узнать, Калле знал: ожидать можно было, чего угодно.
Но и он не стремился уступать и лишь обыденно встретить её в порту, переброситься несколькими сухими фразами и провести её по городу.
Напротив. Их пути сходились возле недавно хаотично раскинутой ярмарки, где сегодня продавали драгоценности, отливавшие на свету всеми цветами радуги и даже делавшие больно глазам.
Чуть в отдалении от лавок Калле нашёл её. Там, где было тише и по ушам не ударяли все эти возгласы и навязчивые приглашения торговцев заглянуть к ним на огонёк.
Калле вышел из-под навеса, из тени — под лучи морозного декабрьского солнца.
У него не было права на ошибку, и Бреккен успел очутиться за спиной Эльзы как раз вовремя.
— Это вам, — он сказал ей на самое ухо, заведя одну свою руку себе за спину, а другую, с этим маленьким подарком — прямо перед ней (и обе непременно в перчатках). — Не разбираюсь в цветах, прекрасная незнакомка, но этот выглядит… ничего так? — усмехнулся Калле.
Небесно-голубые лепестки ассоциировались с зимой — любимым временем года Калле.
Он отстранился чуть позже, бегло осмотрел Эльзу ещё раз и добавил:
— И, кстати, ты что-то сделала с волосами?

послушай, что карты скажут: я долго живу на свете, я вижу твою дорогу, я знаю, кем ты рождён
но путь твой – зола и сажа, но путь твой – полынь и ветер,
и нет у него порога: не быть тебе королём.

» Таких, как Сигурд Вермундссон, обычно вздёргивали на висельнице или протыкали копьём. Переплетение узоров судьбы зло над ним посмеялось: ему пришлось стать символом надежды для своего народа и новым для него ярлом;

» Он рос сыном суровых краёв. Детство здесь длилось недолго: с малых лет борги сопровождали взрослых на охоту, мастерили рыболовные сети, потрошили дичь. Сигурд не привык жаловаться — плаксы в Ильдинге до весны не дотягивали;

» Рано познал горечь утраты, став свидетелем, как мать и старшего брата распотрошило на части чудовище. Восемь лун спустя отец привёл в дом новую женщину: она крепко держала меч и не расставалась с щитом. У Ярны не было прошлого — она от него отказалась. Был только шрам, рассёкший её бледное лицо наполовину. Сигурд никогда не слышал от Ярны нежных слов и не знал ласки, но именно мачеха закалила его дух и без жалости воспитывала в пасынке достойного воина;

» Ярна ругала Вермунда: ты растишь детей, которым не выжить. Мужей, ставящих клятву превыше всего, не умеющих предавать, стоящих против врага до последней капли крови, прямых и честных глупцов. Но она и сама была почти такой же, проявляла хитрость и смекалку в сражениях, не опускаясь до подлости;

» Сигурд рано понял, какое предназначение уготовили ему боги: раз даровали Талант Укрепителя, так, значит, он не собирался бежать от судьбы. После завершения обучения на Лианфире пустился в странствия: нанимался в торговые караваны, тренировался под надзоров лиссанских наёмников, игбоорских мечников, выживал в ледяной и песчаной пустынях. Посещал жилища чародеев-отшельников в поисках редких фолиантов о монстрах. И с нетерпением ожидал дня, когда же, наконец, придёт время пройти ритуал;

» Время действительно пришло. Он уже успел славно похоронить отца вместе с верным острым клинком. Вермунд учил сына принимать выпавшую долю без оглядок и сожалений. Кель создала его неприкаянным вечным странником, таким он и стал. Год за годом, город за городом — Сигурд покрылся шрамами, но сердце его не ожесточилось;

» И всё же его можно было удивить. Беллис удивила;

» Сигурд не сразу узнал о её драконьей сущности. Она представилась ему чародейкой — лучшим вариантом, что был сильду доступен. Вместе им предстояло пресечь деятельность сети контрабандистов. Они сработались далеко не в первый день: для уравновешенного Сигурда, всегда отличавшегося каменным спокойствием, буйный нрав напарницы стал серьёзным недостатком. К тому же, Беллис не была воительницей и отчего-то явно Сигурда невзлюбила. Но задание Ордена было приоритетным, и, главное, справились они успешно. То, что любая встреча с Беллис сулит небольшое приключение (как минимум), Сигурд понял быстро — и усмехался, впоследствии слушая истории, лишь подтвердившие его догадки;

восстание в Логаре

» В 1242 году Сигурд вернулся в родной Логар, оказать посильную помощь — монстров на полуострове становилось всё больше. На его глазах Финнур Кетилссон, племянников ярла старого и ярл новый, с подачи предсказаний старшей сестры возомнил себя героем, назначенным богами объединить Ильдинг. Финнур решил выдвинуться с войной на соседние ярлства. Не получив поддержки, молодой ярл устроил кровавую резню и казнил практически всю свою семью. Благодаря быстрой реакции Сигурда и нескольких воинов, приличную часть противников Финнура удалось вывести в безопасное место;

» Он не хотел сражаться против Финнура, которого много лет считал добрым другом, почти братом. Он не хотел брать на себя роль предводителя — она мало шла сильду. Ярна, покрытая сединой и пятнами, сверкала беззубой улыбкой: а как яро клялся, мол, не трус. Сигурду пришлось сделать тяжкий выбор: он заключил договор с ярлом Хельднара и сверг ослепшего от гордыни Финнура, ставшего узурпатором. Не желая идти на конфликт с короной и понимая всю серьёзность положения, Сигурд согласился выставить отрубленную голову Финнура на главную площадь. Он намеревался оставаться на посте ярла недолго; до тех пор, пока не будет избран новый — пока его не одолеют в бою, на тинге;

» В Ильдинге работы всегда было предостаточно. К 1247 году желающего на роль ярла так и не нашлось, а Нордхейм объявил войну Эйсгарту. Сигурд не мог не откликнуться на зов своего короля;

мальчик мой, вот тебе нож, вот тебе путь на восток, алый рябиновый сок на рукавах
тихий, израненный мир, новый — с другими людьми, больше и нечего здесь отдавать

» На поле боя, под разными знамёнами, они вновь встретились с Беллис. Тебе не место на войне, сказал он тогда ей. Ей и правда было не место здесь, среди смерти, разрухи и крови: Беллис должна была парить высоко в облаках, путешествовать по всему миру в поисках удивительных артефактов и жить. Для того он сражался. А эта безумная женщина опять в самое пекло полезла;

» В мае 1247 года Сигурд года с отрядом попали в засаду эйсгартских чародеев. Ставшая случайным свидетелем Беллис обратилась в дракона и спасла Сигурда от смерти, но сама получила тяжёлые ранения. Уже по окончанию войны Сигурд узнал: в тот день Беллис нарушила строжайший драконий запрет. После завершения войны её судили на Греалесе и отправили в ссылку. Лианфирский орден, в свою очередь, выписал «временный отпуск»;

» Беллис, безусловно, всегда была кошмарной женщиной. Сигурд не просил её жертвовать собственным будущим ради него. Она не должна была так поступать;

» «Это моя судьба и мой выбор», ответила ему разъярённая Беллис. «И не тебе решать за меня»;

» Боги, порой она вообще его не слышала.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:

Правый путь ведёт на пристань, путь окружный — в горы, к югу
Но на свете нет дороги чтобы нас вела друг к другу

В общем, если совсем кратко, Сигурд — не жилец. Мало того что сильд, так ещё за правду и справедливость. Это тот самый персонаж, которым невозможно не проникнуться — он полон света и, пускай сам лидером быть не желает, именно таким его и видят. Ему пришлось взять на себя роль ярла по воле случая и сплетения нитей злодейки-судьбы, но своё будущее Сигурд однозначно видит в странствиях. В первую очередь, он — сильд, а, значит, не быть ему королём. Да, эта песня очень сильно повлияла на то, каким вырисовался его образ — послушайте, она просто замечательная...

Что касается истории с Беллис, это сборник мемов. Их отношения это буквально «— дорогая, а можно сегодня без пиздеца? — нет, ты соскучишься». С Беллис и правда не соскучиться. Драконы быстро понимают, что встретили истинную пару и брачника; Беллис же познакомилась с Сигурдом после болезненной истории любви. Она всё ещё не могла двинуться дальше, а инстинкты уже потянули её к непонятному охотнику на монстров, который, с довольно большой вероятностью, в ближайшие лет двадцать погиб бы в пасти гулгу. То есть, ей потом сходить с ума и становиться одичавшим драконом.

И всё же Беллис не смогла не проникнуться к Сигурду уважением, не смогла не понять, за что люди любят его, почему готовы идти за ним. Сигурд может догадываться о причинах, по которым Беллис пошла против драконьих законов и спасла его на поле боя, а может попросту считать её особой спонтанных решений. Факт остаётся следующим: прикрывая его спину, она разрушила свою жизнь на ближайшие пару десятков лет. Но что такое век для дракона. Сигурд решительно не одобряет этот её опрометчивый поступок и не считает оправданным.

Я очень сильно вижу комичный момент, что Сигурд, узнав о своей роли брачника для Беллис, в ответ предложит ей выйти за него замуж — потому что будет считать это правильным выходом и своим долгом. Ни на чём не настаиваю.

Заявка вышла объёмной, но история у Беллис и Сигурда тоже объёмная.... Хочу сразу обозначить — я довольно контактный игрок, готова всё обсуждать-подгонять-править. А ещё — в моём лице вы получаете не только даму сердца, но и ту самую старшую сестру Финнура, прорицательницу Хейдр. Мне очень хочется обыграть и пророчество о воине, что объединит Ильдинг, и предсказание о судьбе самого Сигурда. Потенциально я бы и Финнура понпсила, их с Сигурдом противостояние, но это при наличии желания у вас.

Хочу сыграть их прошлое и охоту на браконьеров, зарождение взаимного уважения (и один полёт на драконе), хочу сыграть войну, хочу играть настоящее — с недосказанностями, недомолвками и полутонами. Хочу играть долго и, шаг за шагом, идти к точке, где перед ними — хотя бы ненадолго — замаячит счастливое общее будущее. (Будем сидеть на краю горы, смотреть на рассвет и выразительно молчать).

Пишу в третьем лице, без птицы-тройки, в прошедшем времени. Люблю обсуждать игру и составлять плейлисты. (А ещё на Кельморе самые лучшие квесты, правда-правда). Хотелось бы игры скоростью пост в 1,5-2 недели, однако жизнь такова и никакова иначе, все мы люди и все выпадаем... Никогда не тороплю с постами, преданно жду. Я очень стабильна в своём вдохновении и интересе к персонажам.

Приходите в Гостевую, я вас очень-очень жду! Обменяемся контактами, постами и всё обсудим ♥

P. S. Однозначные саундтреки для них: Scarborough Fair, The Next Market Day, My Young Man и все прочие печальные заунывные английские/шотландские баллады.

P. S. 2. Сигурд и Беллис в одном меме:

+

ПРОБНЫЙ ПОСТ:

Ей было легко и просто вспомнить черты его лица, утренние привычки, потрёпанные обложки любимых стихотворных сборников, в каких выражениях он читал каждый. Сабина никогда ничего не забывала — моменты жизни ясно и чётко отпечатывались в её памяти в мельчайших деталях. Это помогало в учёбе — на грозные увесистые талмуды она тратила часы вместо дней, в отличие от прочих юных чародеев, но, как дело доходило до бывших любовников, талант оборачивался против хозяйки. Сабина часто слышала поговорки о том, что время лечит и стирает образы, успевшие стать родными. Спустя год ты забываешь их голоса, цвет глаз, походку, а через пять лет они маячат размытым фантомом, съеденным небом мороком. В таком изъяне ума была своя особая прелесть, недоступная ей. Сабина могла без заминки перечислить в точной последовательности блюда, что Роланд заказывал на обед в портовом кабаке Дамани, или как Зейн, бахвалясь и игриво покачивая шамширом, подначивал эйсгартского друга на дуэль. Но забыть не могла. Пески времени оказались к ней беспощадны.

На лбу у Роланда появилось больше морщин. Тогда, давно, Сабина познакомилась с жаждущим подвигов молодым рыцарем, а теперь на неё избегал смотреть страж — внимательный и напряжённый, готовый встретить опасность за кустом дёрена у поворота. Он не стал здороваться, и Сабина сочла это допустимым. Ничто не обязывало его отнестись к ней с теплом — или же с добрым расположением.

И всё-таки жизнь столкнула их вновь у нетанунского леса.

— О чём говорит господин Монтанье? — требовательным тоном обратилась Сабина к господину Жальдошу. Палантин, скупо расшитый простым морским узором, покоился на плечах. — Вы солгали?

Господин Жальдош выгнул правую бровь, затем — левую, а после насупился. Слова чародейки его задели.

— Что за вздор, госпожа! Какая цветастая чушь, вопиющие обвинения. Вы оба были приглашены нашей гостеприимной Деревней, — и он демонстративно развёл руками, описывая круг, — помочь нам справиться с горестными злосчастиями. А именно — лесной скотиной и бляд... гнусными ворами. О, Рональд, вы даже не подозреваете, с чем мы столкнулись! Помяните слова старого стеклодела — без чародеев здесь не обойтись. А мы, несчастные жертвы, вдвойне тратимся... Последние гроши отдаём за спокойный сон...

Господин Жальдош выудил из-за пазухи мятый платок и промокнул блестящий от пота лоб. Сабина переминалась с ноги на ногу. Всё это решительно ей не нравилось. Она приехала сюда по приглашению старых друзей отца, корабелов Бекешей, обеспечить безопасность вальдгласу и хрусталю за приличную плату. В походной сумке покоились ждущие своего часа чертежи для ловушек, которые ей уже не терпелось опробовать. Речи о капкане для тёмных душ в письме не было. Господин Жальдош словно прочёл её мысли.

— И я вам писал, — беззлобно, но весьма настойчиво нажал он, — что вас будет ожидать один нюанс, сущий пустяк — проблемка, с которой без вас нам ну никак не справиться.

Сабина могла процитировать ту приписку по памяти. Господин Жальдош не врал. В ней он действительно в пространных и затейливых фразах упоминал некое препятствие, которое, быть может, пробудит интерес в госпоже. Что-то в его голосе настораживало — в таких тонах к Сабине обращался наставник, когда задавал особенно хитроумную загадку.

— Ну же, — господин Жальдош хлопнул в ладоши. — Наш почётный гость прав! Хватит попусту оставлять муравьиные следы. Вам надо поговорить с Вилмошем... он видел всего поболе. Его мать, должно быть, поставила кофейник. Игбоорский кофе с бычьей кровью! Есть ли лакомство лучше для бесед? Но, — господин Жальдош перешёл на шёпот, — не будьте строги с Вилмошем. Малёк чего только не натерпелся. Такая тяжесть на сердце. В путь!

Справиться его с напором возможным не представлялось. К стоявшему у колодца дома господин Жальдош зашагал бодро, насвистывая известную маруанскую народную песенку — что-то о моряках, русалках, пучине и несчастной любви. Хабаш страшно любил бормотать этот незатейливый мотив под нос. Плащ волочился по мокрой от росы траве, везде попадались коряги и недозрелые жёлуди. Неприлично было вот так вот идти и молчать, поэтому Сабина спешно вспомнила все материнские советы о ведении светских бесед.

— Ты постарел, — обратилась она к Роланду.

Впрочем, они все старели.

» Вместе с обветшалым поместьем и безземельным титулом, Роланд Монтанье получил в наследство долги и клеймо позора. Когда его двоюродного дядю Теофиля повесили в 1216 году по обвинению в шпионаже, и так шаткое положение Монтанье оказалось под серьёзным ударом. Многовековые долги, перешедшие к Роланду от его отца, отцу — от его отца, а его отцу — от отца, и так далее, нависли над Монтанье уже не дамокловым, а вполне ощутимым мечом. Под угрозой оказались не только честь и безопасность семьи, но и шанс младшей сестры Мадлен на удачное замужество. С детских лет Роланд знал: свою жизнь он положит на служение короне в попытках вымолить прощения за чужие грехи.

Алендор, земля вин, театров и учёных, всё-таки смогла подарить Роланду благодатное детство в окружении бескрайних зелёных полей и лазурной глади Восточного моря. Он рос заядлым авантюристом в мечтах о подвигах и сражениях, что принесут его роду славу и уважение, а вот Мадлен была отпетой хулиганкой. Это было счастливое время, навсегда оставшееся в памяти Роланда игрой солнечных зайчиков и негой виноградников.

Вскоре он отправился в Ардуейн и присягнул королю. В 1236 году, дослужившийся до звания командира эскадрона, уже рыцарь Монтанье принял участие в подавлении восстания Краоб Хейвена. Тогда же Роланд завёл дружбу с аргским воином, Зейном аш-Шарифом, привёзшим отменные арбалеты. После успешного пресечения бунта, король наградил Роланда званием подполковника. Два года спустя он принял приглашение агрского друга и навестил таинственный Джалесар. В тот самый год невеста оставила Монтанье ради его лучшего друга, и ему смертельно требовалось развеяться. Окутанные легендами Южные земли превзошли все ожидание Роланда, сражённого Югом в самое сердце. Отец Зейна, некогда уроженец Алендора, с удовольствием вёл с земляком долгие беседы и вспоминал родину.

режь меня без ножа, белая госпожа
я не могу дышать, лунная госпожа

Старшая дочь Мориса аш-Шафира, Сабина, поразила Роланда в сердце не меньше, но не ослепительной красотой или изысканными манерами. Если чародеев Роланд уже встречал (и выражал открытое недовольство их гордыней и богохульством); если женщины ещё могли служить магией Братству Истины, то женщина, чародейка и инженер в одном предложении никак не могли уложиться у него в голове. Первое время он отказывался верить, что именно Сабина сконструировала те чудесные арбалеты и измерительные приборы для картографии. В Сабине не было решительно ничего из тех качеств, что Роланд ценил в женщинах.

Месяцы в Агре пролетели незаметно. Роланд учился ездить по-джалесарски и держать меч как южанин, тренируясь с Зейном. Успел он поисследовать и некоторые другие регионы Агры, отправившись помогать Сабине в установке башенных мельниц по просьбе её отца. Беседовать с госпожой аш-Шариф, до неприличия прямолинейной и удручающе сухой, поначалу было попросту невозможно; она с трудом воспринимала бесконечные шутки и авантюры Роланда. Это короткое время протянуло между ними призрачную нить. Расстались они друзьями — и вновь столкнулись полгода спустя в Ланфе.

Тогда-то между ними и завязался роман. Всё это больше походило на сон, мираж, увиденный Роландом в пустыне — они с Сабиной решительно друг другу не подходили, но он, отчаянный и решительный по натуре, отказывался признавать обречённость их связи. Всё расставила по местам фортуна — когда в Дамани у Роланда проснулся дар, Сабина завела разговор первой. Она не могла дать ему ни семьи, ни очага, ни стать послушной женой эйсгартского рыцаря. А его путь теперь лежал в крепость Нентхолл, где Роланду предстояло постигать науку стражей.

Следующие пять лет обучения проходили тяжело, но весело — Роланд стал частью чего-то большего. Обрывками он нет-да-нет, а слышал о Сабине — о мельницах агрской чародейки, которые в изменённой форме успели прийти и в Эйсгарт; о том, что нордхеймские вельможи теперь моются в ваннах и вода в их доме течёт всякий раз, как они того пожелают; о нелепых мостах, возвышающихся в Лианфире, и странных часах, отсчитывающих ход Луны на главной площади.   

Напряжение между Эйсгартом и Нордхеймом росло. Роланд больше не мог наследовать обнищавшие отцовские земли, но теперь он исполнял другой долг, высший, перед королём и богами. Всё, что ему оставалось — идти долиной теней, сжимать кинжал и не оступаться.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:

Роланд, что называется, хороший парень. В детстве он серьёзно относился к песням о рыцарских подвигах, и даже будучи взрослым продолжал верить, что рыцарь должен оставаться воином без страха и упрёка, дорожить собственными честью и доблестью. Прекрасный стратег и фехтовальщик, он зубами выгрызал себе путь — к почестям и уважению, в попытках искупить вину за чужой грех. Предательство дяди наложило отпечаток на всех Монтанье — Роланд выслугой поднялся с низов, но относиться к нему продолжали с подозрением и опаской. Сестра же, ослиная упрямица, недовольная несправедливым положением женщин в Эйсгарте, собиралась выбить удачный брак хитростью и красотой.

Несмотря на все прекрасные качества, которых у Роланда, вне всяких сомнений, много, он остаётся азартным приключенцем, и постоянно влипает в передряги — просто как-то само собой получается. Что касается женщин, эйсгартское воспитание своё дело сделало — и невеста Роланда, по его мнению, была именно что идеальной женщиной: чуткой, доброй, кроткой, хозяйственной. Прекрасная партия для жены и матери будущих детей (пятеро — минимум!). Предательство любимой и друга Роланд воспринял достойно — не стал вставать между любовниками (пускай предварительно и сломал другу нос).

С Сабиной их история развивалась непросто. Роланд, всегда недолюбливавший чародеев, но приученный уважать чужие порядки, внутри разрывался. Он так до конца и не смог определиться, считает ли магию наказанием богов — или всё-таки благом. Сейчас, семь лет спустя после разлуки, Роланд уже два года как путешествует по землям Кельморы и уничтожает тёмные души; Сабина же вот-вот представит общественности своё новое изобретение. Случайная их встреча на фоне назревающего крупного конфликта пошатнёт обоих — чувства не прошли, а ситуация в мире поменялась мало.

P. S. Точка отсчёта игры начинается немного позже, уже после новой встречи Роланда и Сабины и их общего участия в одном квесте (данный момент учитывается только фактом). Летом 1248 года Роланда незаконно обвинят во всяких бедствиях и несчастиях, а Сабина, без его на то ведома и согласия, возьмёт вину на себя и проведёт три месяца в агрской тюрьме. Можете начинать возмущаться и спрашивать, как кто-то настолько умный может быть настолько тупым в одно и то же время.

P. S. 2. Во время пребывания в Агре, бродяжка в обносках нагадала Роланду, что он станет великим воином и спасёт множество жизней. Сам Роланд в предсказания не верит и считает их происками шарлатанов, а вот Сабина восприняла пророчество очень серьёзно. Выкрутить всё это можно по вашему желанию.

P. S. 3. Заявка в пару, я готова всё обсуждать и подкручивать, состыковать и что-то подправлять; имя менябельно, внешность — ну вы посмотрите на Франсуа, ну он же идеален. Пишу я в прошедшем времени без птицы-тройки, спидпостером себя не назову, с постами не тороплю, в игре стабильна. Очень жду, приходите!

P. S. 4. И я — не тот, ничуть не лучше всякого, и вы — не та, есть краше в десять раз; мы только одиноки одинаково, и это всё, что связывает нас.

P. S. 5. А ещё Роланд — талантливый поэт, пишет стихи и поэмы. Вполне вероятно, что выиграл парочку рыцарских турниров.

ПРОБНЫЙ ПОСТ:

rókatánc

В Нетану полным ходом шла подготовка ко дню празднования весеннего равноденствия. На главной площади установили столбы с лентами — в лучах солнца они искрились ярко-красными, золотыми и лазурными оттенками. Вдоль набережной купцы и торговцы растянули шатры. Каждый старался удивить и завлечь прохожих, и в ход шли любые средства — от нанятых бардов с голосами разной степени паршивости до фырчащих кабанов, загнанных в разряженные вольеры. Стеклодувы развлекали толпу, выдувая птичек для ребятишек за медный полубрик (и за луну — для монет подданных всех прочих государств). Богатеи не скупились на украшения: дома зажиточных горожан утопали в сплетённых венках и свежесрезанных охапках полевых цветов с Медовых лугов. Особым шиком в новом сезоне считались морозники, а уж тёмно-лиловые букеты зимовников награждались поистине завистливыми взглядами.

В барбакане Бекешей царил хаос. Слуги сновали из кухни в столовую и обратно; в пальцы кухарок намертво въелась яичная скорлупа. Уже пятая девушка разливала краситель по подолу только что отстиранного фартука. Бекеши, славившиеся не только крепкими каравеллами-редондами, но и пышными приёмами, не могли ударить лицом в грязь — они ожидали почётных гостей, вилайев Гуну Гейя и Игбо-Ора.

Младшие дочери господина Бекеша от второго брака были погружены в свои заботы. Старшая, госпожа Фелиша, помогала красить яйца и командовала цветочницами. Младшая, Магрете, развлекала леди Крессиду вышиванием и многозначительно вздыхала в платье с весьма сомнительным вырезом. Недавний визит господина Хабаша аш-Шарифа аль-Идриси отразился на молодой госпоже бессонницей, тёмными кругами под глазами и невыносимыми сердечными муками. Господин Хабаш обладал всеми необходимыми для мужчины качествами, чтобы юная девушка могла влюбиться в него без памяти: он был высок, смугл, поджар, широкоплеч, имел в распоряжении команду из тридцати матросов, часами говорил о звёздных компàсах, не мог похвастаться знатным происхождением, и, вдобавок, решительно госпожой Магрете не интересовался. К неудовольствию её старшей сестры, Фелиши, господин Хабаш ожидался на праздничный ужин в компании своей сестры, госпожи Сабины аш-Шариф аль-Идриси, что грозило Фелише не только новыми всхлипываниями и душераздирающими рыданиями Магрете, но и компанией чародейки.

Несчастные цветочницы, измождённые дотошными приказами госпожи Фелиши и бесконечными переделками композиций, обедали на кухне. Госпожа Фелиша же, возмущённая ленью и бестолковостью девиц, грозно рассекала аллею каштанов и драматично заламывала руки, делясь горестями собственного незавидного положения. Магрете издала очередной мечтательный вздох.

— Ну право же, Фелиша, ты слишком строга к госпоже аш-Шариф. Леди Крессида, вы знаете, что нашу водную.. как она называется, Фелиша?

— Система непрерывного водоснабжения и циркуляции воды.

— Да, вот эту! Так вот, это всё дело рук госпожи аш-Шариф... как и та наша премилейшая шкатулка с тройным дном и головоломкой, которая вам так приглянулась... ах, не правда ли, господин Хабаш, вне всяких сомнений, обладает исключительно выдающимися характерами? Я никогда не встречала столь учтивого, образованного...

— Он на тебе никогда не женится, — раздражённо отмахнулась Фелиша, — Грете, хватит страдать бездельем. Лучше бы помогла мне собрать в корзинки крокусы и нарциссы.

Магрете оскорблёно вспыхнула и отбросила вышивку.

— Ты настоящая злодейка, Фелиша. Откуда тебе знать, что на сердце у господина Хабаша?

— У господина Хабаша на уме и сердце одно — море. И вино. Вот будь ты кораблём или перебродившей бочкой... — съязвила Фелиша, — скажите же, леди Крессида, неужто вы не зачахли от нескончаемых хныканий моей дражайшей сестрицы? А что было в прошлом году с тем гвардейцем!..

Леди Крессида вежливо поинтересовалась, кто такая эта госпожа аш-Шариф и почему госпожа Фелиша столь не рада её принимать в гостях.

— О, — сразу же смутилась Фелиша, — право, леди Крессида, даже не знаю, что вам рассказать про чародейку. Она, конечно, страшно умна, но коротать время в её обществе — удовольствие невеликое. Разве что...

— Точно-точно, — закивала в такт Магрете. — Помните, вы рассказывали нам про того чудесного молодого рыцаря! Как же его?..

— Роланд Монтанье, - подсказала Фелиша. — Ваша матушка подарила ему некую очаровательную безделушку...

— Ах, а какие романтичные стихи он пишет! — Магрете приложила руку к груди. — Как он читал... Моё сердце трепетало от каждой из его строк! Можно ли так сочинять! Можно ли так читать! Так вот, знаете, ходили слухи...

— Ну отчего же слухи, — парировала Фелиша, — никакие это были не слухи, а достоверные факты. Несчастного господина Монтанье околдовали. Всё таскался ослиным хвостом за этой девицей... Заболел! Нашла она на него как торукская лихорадка, и язвы оставила. А он ведь такой обходительный, галантный...

— Знаете, он ведь читал нам свои стихи, — сокрушённо вздохнула Магрете. — Такие печальные! Душа кровью обливалась! Я-то сразу поняла, о ком они... Моё сердце точно так же разрывается от любви к господину Хабашу!

Фелиша воздела руки к небесам. Из её груди вырвался отчаянный стон.

Три вышитых птички спустя в каштановую аллею служанка проводила господина и госпожу аш-Шариф аль-Идриси. Госпожа аш-Шариф была одета на лианфирский манер, господин аш-Шариф — по-походному, готовый тотчас же сорваться в плавание. Напротив брата внушительного роста, госпожа аш-Шариф казалась миниатюрной куколкой. Она была в том возрасте, когда уже полагалась иметь детей и мужа. Её миловидная, по-детски припухлая внешность на фоне дышащей волнами красотой брата оттенялась приглушённой посредственностью. Потрёпанная дорожная сумка, которую господин Хабаш перевесил через плечо, оказалась её собственностью.

Госпожа Магрете задышала часто-часто, изо всех сил демонстрируя господину Хабашу декольте.

— Но вы же не покинете нас столь скоро? — умоляющим голосом обратилась она к гостю, принимая, по своему мнению, весьма соблазнительную позу.

— Вынужден откланяться, — извинился господин Хабаш, — мне необходимо переговорить с вашим отцом, госпожа Магрете, до того, как он примет мою сестру. Наслаждайтесь чудесной погодой. Госпожи, — Хабаш отвесил лёгкий поклон каждой из девушек, после чего широкой походкой моряка удалился.

Госпожа аш-Шариф сдержанно поздоровалась кивком с каждой из присутствующих. Дойдя до леди Крессиды, она явно замялась.

— Я не знаю, как стоит обращаться к беглой виконтессе.

Лицо Магрете вытянулось в гримасе ужаса, глаза округлились до размера красных апельсинов. Даже Фелиша в растерянности замерла.

— Леди Крессида, имею ни с чем не сравнимое удовольствие представить вам госпожу аш-Шариф.

Иронию в голосе заметили все — кроме самой виновницы инцидента. Сабина аш-Шариф сухо пожала леди Крессиде руку, устроилась на скамейке напротив и принялась рыться в сумке. Госпожа Фелиша многозначительно выгнула бровь — ну что, леди Крессида, убедились?

[indent]Несколько часов назад Тамаш смотрел, как Летняя гавань с жадностью ребёнка поедает закатное солнце, словно лиссанский апельсин. Всё вокруг налилось густым алым светом и застыло. Рыбацкие шхуны, готовящиеся к ночному лову, покачивались на мягкой и прохладной, как шёлковое полотно, воде. Мачтами чертили небо. Воздух был пропитан влагой. Лёгкий вечерний бриз бил в лицо, разносил запах моря, касался иссохшей кожи, и в этом прикосновении было слишком много свободы, чтобы оно не причиняло боли.

[indent] Тамаш слизал соль с потрескавшихся губ. Хотелось выть диким волком, что всю жизнь знал только волю, но теперь привязан к собачьей конуре на короткой цепи. Он стоял у узкого, выдолбленного в камне подобия оконца и не знал, считать узилище с видом на море роскошью или издевательством. Должно быть, кто-то решил оказать ему подобную "честь" с оглядкой на выслугу лет. Смотреть позволили, а прикоснуться нет. Оставили перед глазами немым укором, напоминанием о том, что отныне ему недоступно.

[indent] В последний свой визит семейный адвокат Бенце Орбан говорил ровно и тихо, стараясь придать словам вид разумного компромисса. Законник увещевал Тамаша, что всё могло бы статься куда хуже. Говорил он, что к прежней службе Сеченьи (очевидно) не вернётся, чина и титула лишат. Заключение, каторга, изгнание? — пусть так, но, что главное, голова-то будет целёхонькая на плечах, а значит, и на том спасибо. Тамаш слушал и не верил ни единому слову. Ему ли не знать, как работает трибунал? С того разговора минуло недели полторы, а может и больше. В каземате время теряло привычный ход. Одинаковые дни сменяли друг друга, и Тамашу быстро надоело их считать. Орбан больше не приходил, и в его отсутствии было куда больше смысла, чем во всех прежних пустых разговорах.

[indent] Других посетителей к Тамашу не допускали. Бремя заключения, и то, тянул в гордом одиночестве, словно не осталось других преступников на весь маруанский флот. Единственным живым духом, регулярно навещавшим Сеченьи и не дававшим окончательно сойти с ума, стал тюремщик по имени Киш. У Киша были крепкие руки, которыми, казалось, он мог ломать человеческие головы, словно орехи в скорлупе. Тюремная решётка, взятая на спор, гнулась под давлением недюжинной силы, словно ивовый прут. Да и сам по себе он был весь складный и жилистый, хоть и совсем небольшого роста. Такой бы сгодился на палубе, думал Сеченьи. А сам Киш признавался, мол, всегда мечтал ходить под парусом к дальним берегам. Иногда Тамаш рассказывал ему, как меняется цвет воды перед штормом, иногда выведать пытался, что творится снаружи, да какие слухи ходят. Киш отводил взгляд, отвечал уклончиво или, заканчивая разговор, сердито хлопал в свои ладошки по ту сторону решётки и уходил.

[indent] Несколько часов назад Тамаш с тяжёлым сердцем смотрел на море до рези в глазах, пока солнце окончательно не растеклось по воде. Сон не принёс покоя, был рваным, причудливым, полным искажённых образов и странных, тревожных картин. Потому, когда перед ним возник Ференц, Тамаш не сразу понял, где проходит граница между сном и явью. Брат тряс его за грудки, приводя в чувство. Меж бровей у него пролегла глубокая морщина.
[indent] — Да просыпайся же, — прошептал он, — У нас мало времени!
[indent] Рядом стояли Ленгель, инженер с верфи, служивший Сеченьи с юных лет, и Кадар — боцман с «Доминики». Бледный вид Ленгеля выдавал степень крайней неуверенности в затеянном предприятии, но по указу Ференца, не раздумывая, он всё же помог Кадару поднять Тамаша на ноги. Кованая дверь была распахнута, а замок с ключами бесхозно валялся рядом. В другом конце узкого коридора ничком лежал Киш. Кровь стекала с его затылка по щеке и капала вниз, сворачиваясь на земле крупными красными бусинами.

[indent] Рассвет Сеченьи встретил уже в море. Из пленника он превращался в беглеца по мере того как очертания маруанских берегов таяли в утреннем мареве. Ночная прохлада растворялась в тихом плеске воды о борт и в усталой дрожи рук, всё ещё помнящих холод каменных стен. Прощанье вышло рваным. Ференц стоял на пристани, ссутулившись, будто за один миг постарел на пару десятков лет. А рыбацкая шхуна стремительно покидала водные границы Маруа с его узкими улочками и высокими башнями, широкими набережными и вечным гулом портовой жизни. Как скоро Сеченьи сможет вернуться домой? Да и представится ли такой шанс вовсе? Не подумав об этом раньше, Тамаш не успел сказать брату всего, что следовало, или хотя бы самого важного. Не успел и, как оказалось позже, уже не мог.

[indent] Летнее море убаюкивало, обещая, что худшее осталось позади. Сеченьи сидел среди рыбаков. Руки машинально вязали сети. Движение за движением. Узел за узлом. Рутинная работа после долгих дней заточения возвращала телу ловкость, а разуму ясность. В Тисе Тамаш сошёл на берег, пересев на большое торговое судно, шедшее к джалесарским берегам. Ференц сказал, что в Архе Тамаша будет ждать человек с деньгами и документами, и Тамаш якорем цеплялся за эту мысль весь путь. Но в Архе дни шли. Один. Второй. Минула неделя, другая. Человек Ференца так и не дал о себе знать.
[indent] Тамаш старательно убеждал себя, что дело в обычной человеческой жадности. Кем бы ни был этот связной, он, должно быть, предпочёл сбежать с деньгами Сеченьи. Порядочность нынче не в чести, чему удивляться. И всё же в груди нарастала глухая тревога.

[indent] Семья заплатила высокую цену за ошибки сына. Для них было разумнее разорвать с ним всякие связи и позволить времени стереть имя Тамаша из родовой книги. Оттого отправлять родным письмо казалось безрассудством. Он не хотел снова ставить их под удар. И не решился бы. Устроившись грузчиком в порту, Тамаш с утра до вечера таскал тюки и бочки, вслушиваясь в моряцкие разговоры и кривотолки. Обрывком слуха до него дошла весть о переполохе в Маруа и гибели одного из Сеченьи. Отчего-то решив, что речь идёт о нём самом, Тамаш принял новость почти спокойно, с каким-то странным облегчением. Лишь позже, увидев своё имя в обновлённом списке беглых преступников и опасных убийц, он всё же отважился написать. Ответа пришлось ждать мучительно долго. И когда весточка наконец нашла его, Тамаш сразу узнал почерк. Аккуратные, старательно выведенные Катой буквы посвящали в страшные обстоятельства гибели Ференца. В некоторых местах чернила расплывались. Слёзы сестры падали на бумагу, размывая слова. Ката писала, что не верит в участие Тамаша в смерти брата, но просила об одном: чтобы он никогда не искал дороги домой.
[indent] Прежде чем сложить письмо и спрятать под одеждой, ближе к телу, Тамаш перечитал его несколько раз. А затем, надеясь утопить скорбь в море, нанялся на первое же судно, уходившее из гавани. Письмо Каты нашло его раньше городской стражи. Ещё несколько дней патрули прочёсывали покинутую Сеченьи Арху.

.  .  .

[indent] Имя Тамаша Сеченьи затянулось на коже старым шрамом. А Хоакин Монтойя за минувшие годы успел сменить не одну палубу, прежде чем оказаться на «Чёрном шафране». Все здесь, как и на любом другом судне до, были уверены, что такого человека как Монтойя ведёт простая и понятная жажда наживы, и он никого не спешил в этом разубеждать. Деньги — всегда удобная причина. За неё не спрашивают лишнего.
[indent] Хоакин усердно трудился, не жаловался, не задавал лишних вопросов и в чужие разговоры лезть не пытался. Кого-то раздражала его молчаливость, кого-то подчеркнутая грубость, к которой он прибегал нарочно, выстраивая вокруг себя образ человека, к которому без веской нужды лучше не соваться. Сам же старался держать ухо востро, присматриваясь к команде и происходящему на барке. Подряжался на грязную работу так же охотно, как и на опасную, лишь бы зарекомендовать себя перед капитаном и квартирмейстером. Последний представлял для него особый интерес, но об этом никто догадывался. Впрочем, большинству и дела до Монтойя не было.

[indent] Разве что Ремо порой смотрел испытующе и был совсем не прост. Далеко не прост. Такие люди улыбаются чаще, чем стоит, и замечают больше, чем говорят, даже если говорят неприлично много. Потому Монтойя предпочитал держаться от него на расстоянии, не давая повода ни для непринуждённых бесед, ни тем более для откровений.
[indent] Однако не все придерживались того же мнения, и жажда во взглядах, которые капитанская супружница украдкой бросала в сторону Ремо, с каждым разом становилась всё сильнее. Винить женщину было трудно: на фоне испещренных песком лиц и изъеденных солью грубых рук, Ремо выглядел ухоженным и живым, словно штормы намеренно обходили его стороной, сохраняя красоту юности. Хоакин видел достаточно подобных историй, чтобы знать — добром такое не кончается. Особенно в местах, подобных «Шафрану». Поначалу Монтойе казалось, что Ремо о воздыханиях Марии не догадывается, но, присмотревшись к самому Ремо, понял, что, сто штормов ему в путь, негодник всё прекрасно понимает. Пусть Монтойя провёл на Шафране мало времени, этого хватило, чтобы убедиться — парень далеко не глуп. Тем досаднее, если юнец станет жертвой подобной глупости.

[indent] В ночи Хоакин жадно вдыхал морской воздух, словно мог насытиться им раз и навсегда. Монтойя был пропитан им, как тряпица, сколько её не выжимай, и всё же этого казалось мало. Он слизал соль с потрескавшихся губ и пошарил рукой в кармане. Апельсиновая корка захрустела горечью на зубах. Волны за бортом перекатывались, играли в лунном серебре, не зная ни тревоги, ни злобы. Но мысли Монтойя упрямо не желали следовать за этим покоем, окрашенные багрянцем крови вспоротого Ферро, если тот и впрямь окажется тем, за кого принимал его Хоакин. Потому он не приметил Ремо, и тот успел нарушить тишину.

[indent] Монтойя ответил не сразу, сперва шагнул ближе и взял протянутый бутыль.
[indent] — Болтаешь! Звёзды — просто свет в небе, — буркнул он, бросая на них виноватый взгляд. Не сосчитать, сколько раз этот свет спасал его, выводя к берегу и указывая путь там, где были бесполезны карты. Не будь Монтойя так крепко привязан к морским глубинам, полетел бы птицей вверх, до тех пор, пока звёзды не опалят крылья. Земля его не держала.
[indent] Бормотуха оцарапала горло.
[indent] — Если они говорить умеют, — продолжил Хоакин тише, — выходит, и слышать тоже могут. И видеть. А мне не по душе, когда всё время кто-то пялится. Монтойя поморщился и сделал ещё пару глотков, прежде чем вернуть бутыль. Ремо взялся за горлышко, но Хоакин не сразу разжал пальцы, привлекая внимание.
[indent] — Особенно по ночам — он задержал взгляд на Ремо, затем, всего на пару секунд, но многозначительно, перевёл его на окна капитанской каюты. И так же спокойно вернул глаза к звёздам.

[nick]Joaquin Montoya[/nick][status]слишком долго плавал[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/001b/e3/3d/54259.png[/icon][cop].[/cop][rasa]<div class="rasa8"></div>[/rasa][lz]<lz><name><center><a href="ссылка на анкету">Хоакин Монтойя, 42</a></center></name>на бескрайнем морском просторе светят звездами маяки. с тихой песней мы уходим в море. подпевай, друзья-моряки</lz>[/lz]

Ветер казался пронзительно холодным, хотя в это время погода и на Лианфире была ничем не лучше Эйсгарта. Только все здесь ощущалось совсем иначе. Даже леса казались иными: холодными и неприступными в своей осенней красоте, словно Эйсгарт таким образом защищал свои земли от пришельцев, вторгнувшихся на их территорию. Все казалось чужеродным, вырванным из контекста прежних воспоминаний.
После ритуала все казалось иным, и даже Эйсгарт превратился лишь в дымку, окутывающее прошлое. Словно далекий сон, который был когда-то очень давно, когда точно знаешь, что видел это, но не можешь вспомнить деталей.
Ишу Мо прожил в Эйсгарте не мало лет, практикую навыки чародея. Тогда еще для этих земель это порицалось особенно сильно, но мало кого останавливало. Даже Братство Истины далеко не для всех было таким пугающим. Суеверный страх они внушали скорее людям, чем чародеем, которые поселялись в тех или иных уголках Эйсграта. Именно в Эйсгарте Ишу попробовал себя в качестве наставника для одного баронского бастарда, который оказался чародеем. Его отец, который хоть официально мальчишку и не признавал, но все-равно беспокоился о его судьбе, не хотел отдавать на Лианфир, боясь, что об их родстве прознают и о том, что барон с чародеями водится. Мальчишка жил с теткой, которая приходилась сестрой его погибшей матери, и та уговорила барона все-таки попробовать разыскать учителя. Ишу Мо пришелся тогда ко двору как нельзя кстати.
Ему и самому нужно было практиковаться в чародействе, и учить юного чародея не составляло особого труда. Зато у него всегда была еда и кров, а тетка бастарда свято охраняла тайну чародейства. Сейчас, должно быть, это уже довольно взрослый мужчина, способный не только сам умело управлять потоками, но и научить других. Тогда Ишу провел в Эйсгарте почти пятнадцать лет, но все-равно отчего-то эти края сейчас казались ему чужими.
Может быть, все дело в было в том, что в этот раз сюда его привели не собственные желания, а печальная новость — была затоплена его родина. Силла Сонмун не был его домом. Он покинул острова много лет назад, но все же там оставалась его семья, и люди, которые были связаны с ним едиными корнями, восходящими к общим предкам. Даже не смотря на годы разделяющие его и его родину, забыть об этом было невозможно. Каждый раз, день ото дня, пока Ишу добирался до Эйсграта с Лианфира, в голове прокручивались одни и те же вопросы: "Как это случилось?", "Кто в этом виноват?", "Что с его семьей?"
Последний давался особенно сложно. Несмотря на разногласия, он все еще любил сестру и отца. После смерти матери ему казалось, что их семейные узы и вовсе порваны, ведь она была единственной, кто постоянно писала ему на Лианфир, тогда как Лан он получил лишь одну сухую записку за все это время в год, когда мать умерла от болезни. Но сейчас ему вдруг вновь захотелось ощутить близость с семьей. То, от чего он бежал, от чего старательно и методично отгораживался, теперь казалось недостижимой мечтой. Только бы на мгновение обнять Лан, только бы поклониться отцу.
Ишу прикрыл глаза. Он стоял на холме, обдуваемый северным ветром. Внизу холма уже начинались редкие дома, которые потом уходили в сторону горизонта поселением. Начинало темнеть. Люди стекались в сторону большой площади, которая выделялась благодаря ярким огням. Ишу видел, как постепенно зажигались огни все в больших домах. Первые сумерки меняли окружающую природу, словно умелый художник добавлял новые краски. Ишу всегда увлекался этим искусством. Ему нравилось передавать красками то, что видят глаза. Вот и сейчас он смотрел на представившуюся ему картину так, будто бы хотел сегодня же взять в руки холст и кисти, чтобы запечатлеть ее.
Качнув головой, словно отгоняя наваждение, Ишу Мо наконец-то начал спускаться с холма. Внизу ветер был не таким сильным, да и из многих раскрытых дверей доносился жар от нагретых кухонь и каминов. То тут, то там слышался громкий смех. На Ишу поглядывали с любопытством и даже каким-то сожалением. Наверняка в Эйсгарте уже все слышали про затопление островов. К тому же, как знал Ищу, на материк потянулись выжившие беженцы. Именно их он и хотел разыскать, чтобы узнать о причинах трагедии.
В трактире было шумно и тепло, даже не смотря на распахнутое окно. Но пара уже выпивших эйсгарцев даже не обращали внимание на открытое окно. Они вовсю горланили песни, сев прямо около него. Ишу огляделся, находя пустой стол. Тот был покосившийся, будто бы еще недавно пострадал в баталии между завсегдатаями трактира, поэтому его отставили в сторону, но Ишу все-равно направился к нему. Не успел он и несколько шагов пройти, как из какофонии звуков послышался сдавленный "ха". Его обладателем оказался мужчина, который выхватил нож и наступал на второго. Тот второй оказался по другую сторону от Ищу, а сам Ишу — между ними.

в тёплой земле ворочается живое: ухом прижмёшься — слышишь, оно вздыхает
если прольётся кровь — замычит, завоет
если не лить, то станет трава сухая

[indent]

[indent]  [indent] - ваша милость.

на кратком поклоне зыбучая тень, отделяясь от стен, обретает макушку, плечи, конечности ; выглядит так, словно растает на перекрестных ветрах. прислонившись ладонью к груди, чародей его свиты склоняет главу – пред владыкой всех здешних земель, омытых кровавой рекой старых распрей, что вот-вот, с рассветом, канут в подземную тьму.

[indent]  [indent] - баронесса прибыла. куда должно сопроводить леди астрид?

йорген приподнимает ладонь – тише ; нет больше слов, что здесь можно сказать. он зовёт этот морок, что скроет все голоса, привечает ту тишину, что скулит возле хозяйской руки добрым псом. как поминальная песнь, нежная, точно как топь, что омыла бренное тело отца – она знакома ему лучше, чем мать. собачьей пряжей обвивает горло кафтан, кольчуга, что от боевых ран сберегла, ныне снята, а рукавица палача как влитая каждый палец держит в тепле. алый – это его цвет // и он знамением несёт его сквозь ураган. стяги айрона – сегодня и впредь – вымараны кровью заката и будут такими, пока не занесется над побережьем топор.

[indent] - сопроводите леди астрид в кабинет бывшего барона. до тех пор, пока я не явлюсь – оградите её от странствий по замку.

[indent] мне нужно еще побыть тут – с призраком, недостойным прощаний,
[indent] с тем, кого ни один из богов от меня – не сберег ;;

бремя медной клешнёй огибает сустав – рука, стиснутая в кулак, еще помнит недавнюю тяжесть клинка, поднятого в праведном гневе на ослепленного горем глупца. никто из них не хотел умирать ; под весом сердца на якорной цепи к брюху спускается вдох – йоргену чудится по стенам вокруг лишь глухой стук и пульс, и он пропускает за каждым ударом удар, но не чувствует в стылой груди ни толчка. капля за каплей среди тишины стекается к кромке плаща сырость и смрад – после снегов и дождя с потолка вдоль решетчатых карцерных стен стекает лишь за слезою слеза.

[indent]

даст наш хозяин бычий земле бездонной всё, что ему не нужно — и станет тише
сын же глядит, как капает кровь с ладони
ближе иных к тому, чтобы нас услышать

[indent]

[indent] они смотрят друг другу в глаза – в последний раз ;;
[indent] ульвар брастен, барон ничего – без слов задаёт один лишь вопрос.

связанный и побежденный, загнанный зверь – волчок среди лжи и коварства был слеп, неумел, заплутал, угодил лапой с неотрощенным когтем в капкан, и, сломав шею, пал ; растерял свои косточки, голос и смех, но – ни разу не взмолился и не зарыдал. йорген смотрит на ульвара, не скрывая – впервые – ни восторга, ни гордости, но ни слова не может сказать ; язык онемел, и каждое слово взрезает на нёбе вязь горьких язв и свербит безутешно, как соль. скрюченный в его ногах – низложенный павший барон – глядит на него исподлобья, как побежденный, но не просит его пощадить.

[indent] йорген это знает – как был перед ним виноват ;;
[indent] но ледяной дух морей гонит в град мертвецов караваны вороньих послов,
[indent] и йорген знает, что накануне то был – вещий сон.

черные птицы с человечьим разинутым ртом и листья дерев, крапленые клюквенным эхом с чужих соляных берегов ; ветер сплетает узоры проклятьями сцепленных слов – многоголовый дракон плюётся и шепчется множеством свернувшихся в крепкий клубок языков, и в притихшей пучине, рассеянной полукругом средь волн, как черным венцом, дремлет кракен, хранящий меж щупалец светоч, пронзенный златым гарпуном. ему снится – впервые – покой ; погребальная тишь у кромки волны, что заволокла горизонт, и сизый туман чадом горящих костров, что потухли, как боль.

йорген растирает мозолистой рукою глаза, смаргивает наваждение дважды – как завещали ведьмы огня, у которых в котле варево пахло как слёзы и как смола, как горечь, утрата, отчаяние и песчаные дюны у сгорбленных скал. они нарекали тень от него варгом и полозом, дарователем ран ; нитью волчьего волоса пряли пожар, сеяли среди туч ворожбу и говорили, что пахнет старая медь костями в кострах // великим тебе не прослыть, сын пожарищ, хозяин ветров – только слезами чужих себя поминать и кровью оплеванным гнить.

[indent] йорген кивает им, но не со зла – пророчества от и до все сбылись,
[indent] но носил их не он, посему их ему не испить ;;

отрубленной ветвью родового гнезда на закате текущего дня покатится к морю твоя голова, и умолкнут пророчества, вещие сны и плач могил, где нашел покой прах твоей сестры и отца // гримаса его молодого, заляпанного грязью, почвой и кровью лица исходит волной незабытых обид, и игра зловещих теней под подбитою бровью и ворохом слипшихся русых волос искажает щенячий оскал до дрожи в губах. алый барон, наклоняясь над проигравшим каждый свой бой, даже за жизнь, но не преклонившим колен до конца, холод каменных стен обнимает огнём и знает, что отныне и впредь за победу над ним ни одним из богов не будет прощен – за ответ на самый главный вопрос, развязавший войну, что приговоренный только теперь задаёт палачу.

[indent] - я сгубил многих, ульвар, в этом – я тебе не солгу.

опустившись перед ним, но – как и он – не преклоняя колен, алый барон всматривается в лицо, так похожее на лик его лунной сестры, и знает, что ульвар – теперь – не ударит в ответ. сожаления каплями крови стекают ему по рукам, сквозь багряный кафтан ржавым пятном проступают рваные края старого колдовства ; покуда волчьей ягодой стелется скорбь по полям, рана будет свежа, придут ли шторма на закате или утопнет в земле отрава и яд.

[indent] прощение – дар дуракам,
[indent] палач прощает казненных лишь ударом своего топора ;;

полумесяцем глаза обращает свой взгляд в оконца луна, пронзительным плачем среди торфяников, вереска и червленых маковым цветом полей беспробудно надувают снежной пургою ветра – и всё равно, что весна. среди болиголова и мирта вьёт свои гнёзда печаль, и покойницким песням скрестись еще век по камням, обтянутых сетью вьюнка.

[indent]

- я не сберег её, но я её не убивал.