[indent] Этот дом пусть и не такой большой, но похож на тот, в котором вырос Хафиз: высокие потолки, резные колонны, пестрая мозаика на стенах и окна с цветным стеклом. Во внутреннем дворике, в тени кипарисов — широкий хаус с прохладной водой. Чтобы снять особняк, ушла впечатляющая сумма, но чего не сделаешь, чтобы пустить пыль в глаза.

[indent] Здесь все утопает в знакомой агрской роскоши — яркой, безмерной, нарочито великолепной. Хафиз лениво осматривает комнату, отведенную под его кабинет. Массивный деревянный стол, вазы с фруктами, ароматические смеси, от которых у непривычного человека разболится голова. Пол устилает огромный ковер с вышитой на нем золотой лошадью, бессменным символом Джалесара. Похожий когда-то лежал в отцовской библиотеке. Маленьким Хафиз не раз засыпал за книгой, уткнувшись носом в мягкий ворс, и тогда Али, слуга их семьи, подхватывал его на руки и относил в спальню — молодому господину не пристало спать на полу. Эти воспоминания так стары, что Хафиз не уверен в их правдивости. Может, это игра воображения.

[indent] Нет, родной Джалесар Хафиз помнит другим. Когда он был здесь в последний раз, то жил отнюдь не во дворце, а в пыльном переулке, что в двух улицах от центрального рынка, и домом его были два рассохшихся деревянных ящика, а одеялом — холщовый мешок. Сколько бы лет ни прошло, он помнит это: палящий зной дня, пронизывающий холод ночи, голод, от которого скручивает внутренности. А еще взгляды прохожих: в лучшем случае равнодушные, в худшем — внимательные и жадные, ищущие, как бы нажиться на маленьком оборванце. Хафиз в Джалесаре уже неделю (впервые с тех пор, как оставил его в детстве), но еще даже близко не приближался к тем трущобам, где когда-то жил. Его место там, должно быть, заняли другие дети, и внимание господина в дорогой чистой одежде никого из них не обрадует. Кто-то назовет это трусостью, но Хафизу все равно. Он купец, а не воин, и не мыслит подобными категориями.

[indent] В Джалесар его привели дела, а не сентиментальность. Вместе с ним морем из Тенобии прибыли кувшины оливкового масла — драгоценный груз по нынешним временам. Год выдался засушливым, цены на масло взлетели немилосердно, но Хафизу это сыграло на руку — о покупке товара он договорился заранее и теперь только подсчитывал прибыль. Это не говоря уже о том, сколько он выручит за другие, менее габаритные вещицы, привезенные из Эйсгарта. Уже утром пройдет сделка, и с нее Хафиз выйдет весьма состоятельным человеком.

[indent] Ему бы радоваться, но Хафиз вышагивает по своему кабинету, сосредоточенный и хмурый, и старается понять, что может пойти не так. Нехорошее предчувствие щекочет грудную клетку. В детстве он считал подобные чувства интуицией, пока наставница не подсказала более подходящее слово — талант. А Хафиз не дурак, чтобы пренебрегать талантами. Прежде чем пойти спать, он еще раз пробегает глазами по документам сделки, которые читал уже сотню раз, сверяет формулировки и цифры. С бумагами сложностей быть не должно, а если все же возникнут — то так Хафизу и надо.

[indent] Он задумчиво чистит персик — десертный нож срезает бархатистую кожицу, разбрызгивая сок. Чего еще следует опасаться? Грубой силы? Пожалуй, завтра на сделку он захватит с собой дополнительного охранника, и пусть добрые агрские торговцы не держат на него зла за излишнюю осторожность. От этой мысли должно стать легче, но почему-то не становится.

[indent] — Проклятье, — бормочет Хафиз, массируя переносицу не запачканной в соке рукой. Он волнуется так, будто прежде не заключал сделок. Наивность и глупость, каким не место в мире больших денег. Может быть, это и не талант шепчет ему предупреждение, а всего лишь детский страх перед родным городом. Здесь он чувствует себя не взрослым человеком, каким успел стать стал, а босым беспризорником. Впрочем, едва ли что-то на свете заставит его признаться в этом — даже самому себе.

[indent] Он цепляет кончиком ножа мякоть персика и отправляет в рот. Сладкий. Все-таки Хафиз скучал по родным краям.

Ее гнев разлился бескрайними водами. Расплескался неутихающим штормом, покорно повинующимся перед своей владычицей уволочь на дно морское всё, что повстречается на пути.
Нелу с яростью обняла архипелаг. Ревностно отгородила от остального мира. И каждая ее волна, вгрызаясь в сонмунские берега, словно кричала о глубокой обиде к этому месту.
Ее руки создавали новые очертания, размывая старые границы и поднимая на дыбы море Сна, которое в этом вихре теряло привычное самообладание, и до тех пор, пока большая часть острова Тишины не захлебнулась и не погрузилась в глубокий сон.
Она выдохнула холодные брызги, которые, попадая на кожу, пронизывали тело до самых костей и вызывали ощущение, будто пробирается в самую глубь и крепчает мороз, хотя слива во дворе уже почти сбросила цвет.
Выплеснув остатки сил, она вспенилась и постепенно утихла, оставляя после себя лишь легкий шёпот гальки и общее горе.
Горе вышло из берегов вслед за морем, хлынуло соленой водой из глаз обездоленных, заполняя все вокруг тяжелым чувством утраты и пугающей неизвестности перед будущим. Лишившиеся крова люди голодной волной устремились на север, чтобы разбиться об острые скалы Запретного города.

Острым язычком кисть выводит чернилами на бумаге стройные шеренги слов и цифр, создавая гармоничный порядок сметы.
Острый язык Лю Лина упражняется в язвительных комментариях, бубня их себе под нос последние полчаса, аккурат с тех пор, как сан Вэн отказался продолжать с ним спор.
Как правило, наблюдения Лина о мире были полны иронии, но глубоко проницательны, что делало общение с ним увлекательным, а временами даже опасным. Но иногда их можно было легко спутать с обычным ворчанием. В эти моменты тонкая грань меж остроумием и сарказмом, вызванным плохим настроением из-за боли в коленях от смены погоды, стиралась, оставляя Бо в замешательстве. Лучше не спорить.
Сидя над письмом у противоположной стены рабочего кабинета и отложив его чтение, Бо прислушивается к роптанью своего управляющего, пытаясь различить, на чьи плечи тот хочет обрушить очередное проклятие. Заметив это, Лю Лин только громче начинает перебирать кости на счетной доске, так что теперь этот общий шум заглушает даже собственные мысли Бо.

Подпись и печать Нобу Сайто, землевладельца средней руки на западе острова, трепетно смотрят на Вэна из угла бумажного листа. Превозмогая путаницу в голове из-за стука костей друг о друга, Бо все же заканчивает с ответом на приглашение Сайто.
Встав из-за стола, торговец выходит на открытую веранду, оставляя Лина наедине с его претензиями к мироустройству и сложными подсчетами. Он не упрекает Юя за несдержанность. В конце концов, всем потрепало нервы. Бо и сам пребывает в дурном расположении духа последние пару недель, хотя беды и начались значительно раньше. Пока вокруг архипелага бушевала непогода, торговля в Санду зацвела зеленой тиной в стоячей воде.
Остров Тишины затопило. И пусть в Санду не стоит всерьез опасаться нашествия переселенцев с юга, ход которых, так или иначе, остановит столица, но собственные поля и плантации Золотых змей пребывали в плачевном состоянии. Там, где все же получилось подготовить землю к ранним посевам, большая их часть сгинула, не успев выбросить ростки.
Пусть гнев Нелу сменился не милостью, но церемонным безразличием, буря среди людей утихнет не скоро. Волны паники то и дело накатывают одна за одной. Они толкают людей к поспешным выводам и еще более поспешным действиям. Едва испарилась последняя утренняя роса, и трава просохла, как принц Айлун решил бросить в нее спичку.

За столами в чайной все чаще заводят неосторожные разговоры, содержание которых то и дело доходит до ушей владельца.
Бо не беспокоят нелестные высказывания в адрес временно занявшего пост управленца принца Айлуна. Стать свидетелем чьего-то сговора в Санду тоже не большая редкость, но пару недель назад начались движения совсем иного толка. Они и стали причиной плохого настроения Бо Вэна, а не ноющие из-за смены погоды колени Лю Лина. Лю Лин, по правде сказать, тоже ворчит вовсе не из-за колен, а потому что второй день считает доходы и расходы из бухгалтерских книг. Обычно ему нравится этим заниматься, но на этот раз книги то чужие.

Небольшая веранда на верхнем этаже смотрит на тихую, узкую улочку. Обзор того, что находится выше крон абрикосовых деревьев, случайным прохожим на дороге затруднен. Тем временем Бо Вэну со своей позиции смотрящего хорошо видно все происходящее в оба конца короткого переулка. Только смотреть здесь особо не на что. И хотя Бо было бы куда интереснее наблюдать за движением на широкой, оживленной улице с другой стороны здания, Дин оказал активное давление на некоторые части планировки чайной при ее перестройке. Не согласиться с Сяном было бы сложно. Лучше не спорить.

Внимание Вэна ненадолго отвлекают несколько женщин. Под тихое пение в унисон они проходят мимо со стопками бумажных заготовок в руках. Мастерицы фонариков готовятся к предстоящему празднику.
До дня чествования Нелу остается совсем немного. Город заканчивает последние приготовления. Бо тоже "вооружился" и, прежде чем запустить идею благотворительного базара, заручился небольшой поддержкой некоторых торговцев. Кто-то из них уже был обязан Бо, и такая незначительная плата за ответную услугу, показалась им более чем выгодной сделкой. Еще часть была из рядов тех, кому достаточно патронажа в обмен на собственное мнение, чем Бо всегда пользовался без зазрения совести. Коллективное предложение устроить акт благотворительности хоть и было встречено прохладно, но сразу отвергать его не стали. А когда Бо предложил главе торгового союза забрать себе лавры человека, в чьей светлой голове, чистой душе и большом сердце родилась благородная идея во имя сонмунского народа, находящегося в столь бедственном положении, вопрос был окончательно решен.
Сбыть на базаре все, что плохо и давно лежит, когда на благо общества кто-то это обязательно купит, тоже не самая плохая перспектива. Поэтому общее настроение праздника и предвкушение, так или иначе, охватили всех.
У Бо тоже есть свои ожидания, и в праздничной суете Вэн рассчитывает, не без помощи Хару, заглянуть в пару-тройку чужих карманов.

т а м ,  г д е  я  р о д и л с я ,  о с н о в н о й  ц в е т  б ы л  с е р ы й ;
солнце было не отличить от луны. куда бы я ни шел, я всегда шел на север —
потому, что там нет и не было придумано другой стороны.

[indent]Последнюю неделю Рунар с завидным упрямством приходит к морю в любую погоду. Отрешенным взором глядит на ртутные тяжелые волны. Сидит недвижимо тотемным изваянием, пока его руки на стылом весеннем ветру не утрачивают чувствительность, становясь обледенело-каменными и одервеневшими.

[indent]После визита к семейству Сольхейм ему очень хотелось тайком выкрасть из родительского погреба пыльную бутылку имбирного вина и опустошить её единолично. В последний момент он передумал и не стал даже заходить домой. Свернул сразу к морю. По отвесной скалистой тропе спустился к самой воде. Его еще потряхивало, а в горле стоял ком и подавленный крик, словно Рунару и не отказали вовсе, не выпроводили мягко за дверь — к смерти приговорили, без права обжаловать или хотя бы отсрочить казнь. Хотелось выть протяжно, по-звериному, до хрипоты и немного — плакать. По-детски, наверное. От обиды и злой несправедливости мира. А он ведь еще и вырядился как дурак. Солидно выглядеть хотел перед родителями Соль. Взросло и внушительно. Потратил почти всю зарплату на рубашку, легкое темно-синее пальто и модные нынче ботинки, в которых в первые же полчаса на улице замерзали ноги. Мог и не стараться. Лучше б остался в отцовском шерстяном свитере, брезентовой куртке с прошлогодними желудями в карманах и старых штанах, заправленных в тяжелые резиновые сапоги. От внешнего вида Рунара — все равно не переменилось бы решение Йоханнеса касательно брака одной из дочерей. Отказал бы и так, и так. При любом раскладе.

[indent]Рунар помнит, как раздраженно скинул ботинки, — левый уже успел немыслимым образом промокнуть и натереть мизинец — едва сдержался, чтобы со всей силы не швырнуть их подальше в сторону. Сложил аккуратно рубашку, исподнее и брюки, вместе с пальто повесил на камень, торчащий из земли как гнилой зуб чудовища и прыгнул в студеные объятия моря, на два долгих удара сердца забывая обо всем. Волны подхватили его ласково и принялись баюкать как больного ребенка, горячечного и ослабевшего от несусветной температуры. В ушах зашумело точно в витых раковинах, что собирала и хранила на полках бабушка Совьён. Стало самую малость спокойнее. И не так горестно.

[indent]Море всегда утешало Рунара. Забирало его боль, омывало раны, помогало упорядочить беспокойный клубок мыслей и переживаний. Бабушка ласково называла его младшим братом дев в тюленьих шкурах — им тоже море милее суши, даже если на ней живут их возлюбленные и дети.

[indent]Море не лжет. Оно не нашептывает предсказаний, как руны, сны или звезды, которым не суждено сбыться.

[indent]Море не наполняет ложными надеждами — только прохладой умиротворения.

[indent]В день, когда отец Сольвейг не дает своего благословения на брак, Рунар выбирается на берег лишь после того, как его губы приобретают синюшный цвет, будто у утопленника, а утомленные легкие нестерпимо саднят огнем. Кажется, какая-то часть него и впрямь очень хотела остаться на морском дне. Бесстрастном и мрачном. Как и весь мир, коль в нем Рунар не сможет быть рядом с [своей] драгоценной Сольвейг.

[indent]Рунар приходит к морю день за днем. Карабкается на высокие скалы и с них ныряет в темную воду, под её непроглядной толщей скрываясь на страшные затяжные минуты. Он не ведает как унять клокочущие в подреберье эмоции и потому допоздна пропадает на работе, возвращается под родительскую крышу нехотя, в глухие сумерки, воровато и молча, не делясь ни с кем произошедшим. Хотя небось уже по всей округе разнесли весть как господин Сольхейм выставил его прочь. Проклятье! Он ведь верил, что им с Сольвейг суждено быть вместе. Верил! Так сердце говорило ему, так руны складывались, так сны в видения складывались, в которых он вырезал из ольхи колыбель для их будущего ребенка. Он любил и продолжает любить её, как могло быть иначе? Неужели всего один человек способен помешать? Разрушить все в момент?..

[indent]Рунар собирает пурпурную, лиловую и белую каменоломку в трещинах прибрежных скал и с зоркими филинами отправляет букеты Сольвейг. Пускай знает, что он не отступится так просто. Я не откажусь от тебя. Я буду твой или ничей. Так предсказано звездами, так чувствует его непокорное сердце.

нежность воды надежней всего, что я знаю,
н о  и н ж е н е р ы  м о е г о  т е л а  в е л е л и  м н е  х о д и т ь  п о  з е м л е.

[indent] — Можно ли мне войти?

[indent]Рунар стоит перед старшим братом непривычно смурной и словно потускневший. Он хотел было сказать что-то еще, но будто опомнился, смутился и спрятал взгляд за солодом ресниц, прижав беспокойные слова языком. Ему особенно остро чудилось сейчас будто каждая дверь перед ним способна захлопнуться. Пришел мальчишка с глупыми своими проблемами. Вопросами ребяческими донимает взрослых, у которых есть куда более важные и срочные дела нежели нянькаться тут с ним. Рунар закусывает щеку изнутри, но не уходит стремглав. Он и итак, прежде чем постучаться в дом Рагнара, нарушая семейную идиллию и обед — нарезал ведьминские круги да путаные петли вокруг него, неприкаянным лисом бродил во дворе, с молчаливой яростью пинал безвинные шишки и обсыхал на солнце после очередного купания в море [соль разводы сизые оставила на его коже да медно-золотых отросших волосах], вскользь наслаждаясь погожим днем, насмешливо теплым и ясным. Впору гулять. На пикники с возлюбленной отправляться. Весной и друг другом наслаждаться.

[indent] — Мне нужен твой совет, — устами Рунара, словно подменыш говорит, тихий больно, тишайший и смиренный, рявкни на него и он покорно уйдет в лесную изумрудную тень, спорить не станет. — Если у тебя есть время...

[indent]Неправильно все это. У прежнего, всем знакомого Рунара — своеволие в крови и подчас злое скорпионье жало вместо языка. Таким как он — журналистское ремесло выбирать своей стезей, статьи обличающие писать, магию в слова оборачивать. Таким как он пальцы в рот не клади — по локоть отгрызут, с хрустом перекусив суставы. Таких как он нельзя одним отказом или неверным словом ранить. Но кто бы мог предположить, что все касаемое Сольвейг — рыболовными крючками будет подцеплять Рунара за живое и уязвимое, бить его наотмашь жгучей крапивой, не давая и шанса увернуться, отшутиться и ускользнуть целым.

[indent] Рунару не нравится ощущать себя беспомощным и слабым. Раньше он любому обидчику ответить мог. Хлестким словесным ударом. Заклинанием играючи. Отточенным, спасибо Рагнару за его своеобразные тренировки, движением кулака в челюсть. А тут попросту некому отвечать. Некого на дуэль вызывать. Остается с самим собой бороться и с отчаянием, которое прирастает как серебряная рука короля Нуаду к его плечу.

[indent] Рунар переминается с ноги на ногу и вскидывает подбородок, чтобы заглянуть брату в лицо. Высокий он, как тополь, и поймать его взгляд непросто.

[indent] Железная цепь, которая долгие месяцы стягивала его лодыжки, осталась за решёткой темницы, и теперь он снова мог двигаться как раньше — легко, плавно и бесшумно. Ремо глазел на коридоры с высокими узкими сводами, освещённые неровным пламенем факелов, и заглядывал в просторные залы, тонущие во мраке. Считал шаги и повороты и старался не сбиться. Он понятия не имел, куда ведёт его Сверрир, но едва ли на смерть: не похоже, что у северян есть обычай перед казнью давать преступникам помыться, побриться, избавиться от колтунов в давно не чёсанных волосах, а потом наряжать их в дорогие туники из гладкой чёрной шерсти и солидные штаны из плотного сукна. Его ждёт встреча с принцессой Эйнхильт, но теперь по-новому: раньше она навещала его в темнице, а теперь в гости приглашён он сам.

[indent] Наконец, Сверрир выбрал один из поворотов, и они оказались в коротком коридоре, лицом к лицу с охраной. Этого стражника Ремо никогда раньше не видел. Он низко склонил голову и принял самый безобидный вид, пока Сверрир объяснял, что привёл гостя, которого ожидает её высочество. Было трудно сдерживать ликование, но Ремо пытался, и от этого даже кончики пальцев слегка покалывало — будто он научился у принцессы-чародейки, как удерживать в своих ладонях огненные искры.

[indent] Видно, домашнюю стражу тоже предупредили о его визите: здоровяк в доспехах неуклюже посторонился, дверь распахнулась, и Сверрир отправил Ремо вперёд сильным тычком между лопаток. Тот сумел сохранить равновесие и достоинство: широким шагом переступил через порог, замер и успел стремительно оценить обстановку, пока Эйнхильт ещё не смотрела на него. Но когда она подняла взгляд, он был готов — встретил его, не таясь, и сделал ещё один шаг дальше от порога, ближе к ней.

[indent] — Вы позвали, и я не мог не прийти, ваше высочество. Вы же знаете, — он говорил негромко и совсем чуть иронично, взвешивая каждое слово. Голос Эйнхильт звучал как-то иначе, будто она забыла опустить перед собой завесу привычного умиротворённого спокойствия. Ремо прищурился, всматриваясь в её лицо, — на гладкой коже ни единого изъяна, ни одной морщинки… но льдистые глаза блестели так, словно она была напугана. Ремо поверил бы в это четыре месяца назад, когда видел принцессу лишь издалека, но сейчас ему уже известно: она не испугалась даже в тот момент, когда он напрыгнул на неё из укрытия под сенью священного древа, когда хотел приставить нож к её шее, длинной и невыносимо белой. Она так напряжённо вытягивала её, словно того и просила! Сейчас он заметил, как жилка на этой самой шее бьётся с неистовой скоростью; задумчиво улыбнулся и отвёл глаза, будто увидел что-то слишком личное, не предназначенное для его жадного взгляда.

[indent] Эйнхильт говорила мягко и учтиво — так, как никто другой в этом враждебном королевстве говорить бы с ним не стал. В момент покушения она разгневалась — о, как она разгневалась! — и в своей ярости была неукротима, вся — как бушующее пламя. Но больше Ремо её такой не видел. В первый же день, когда принцесса явилась навестить его в темнице, она была спокойна и серьёзна, и если недавняя опасность ещё волновала её, она почти не подавала виду. Ремо помнил, как сидел на каменном полу темницы, безвольно свесив руки под тяжестью оков, и смотрел на неё исподлобья — не злобно, но пристально, изучая и делая одному ему известные выводы.

[indent] За все эти месяцы Эйнхильт не объяснила, почему она к нему так милосердна. Об её заинтересованном взгляде, о долгих, умных и острых беседах с принцессой Ремо не мог и мечтать, но получил это по какому-то стихийному капризу судьбы. Когда его нога впервые ступила на нордхеймский берег, он не знал об Эйнхильт ничего, даже её царственного имени. Только фамилию — Винигард — и только то, что он должен убить кого-нибудь из них. Ему было всё равно, кого. Выследить Эйнхильт оказалось проще всего, и он украдкой наблюдал за ней из темноты безлюдных переулков или из беспокойной толпы в день ярмарки. Ни разу он не видел, чтобы она ругалась или грубила; принцесса была одинаково любезна с возницами, с торговцами и с фрейлиной. А вот теперь… со своим собственным убийцей.

[indent] — Благодаря вашей щедрости я вообще забыл, что значит голод, — и это было правдой. В королевской темнице Ремо кормили лучше, чем на самом богатом судне, — за исключением первых недель, когда пришлось перебиваться сухарями и водой, но долгие морские странствия подготовили его к такой аскезе. Он окинул взглядом стол, накрытый на двоих, и улыбнулся при виде пузатой винной бутыли тёмного стекла. — Да, как закат в Тенобии, — на его лице мелькнуло отрешённое выражение, словно он пытался припомнить зыбкий ускользнувший сон, — сладкое как персик, но с горчинкой, как вишня. А пахнет так, будто в нём капля нектара из маленьких белых цветов. Они там повсюду в начале лета.

[indent] Ремо не двигался; Эйнхильт сама делала осторожные шаги к нему навстречу, и он мысленно считал эти шаги, глядя в её блестящие глаза. Смотреть на него ей было в удовольствие, и он ничуть не смущался. Наоборот — поднял подбородок и горделиво откинул голову назад, смело возвращая принцессе её взгляд.

[indent] — Я не изменился, но разве это должно вас радовать? Почему вы не боитесь, что я опять на вас наброшусь? — Только быстрая линия усмешки прорезала трещину в его учтивости. — Мы ведь здесь совсем одни.

[indent] За дверью наверняка прибавилось стражи, а то и служанки прибежали потолкаться у закрытой створки, но Ремо был уверен, что они лишь слушают, а не наблюдают. Эйнхильт сейчас так близко, что говорить можно совсем тихо, не повышая голос. Всё ещё ощущая её взгляд на себе, Ремо отвернулся к столу, откупорил бутыль жестом, который больше выдавал в нём завсегдатая портовых кабаков, а не аристократа, и разлил вино по кубкам — быстро, не стесняясь громкого бульканья.

[indent] — Спросите меня, ваше высочество, — он подхватил ладонь Эйнхильт и вложил в неё кубок так уверенно, словно все предыдущие четыре месяца стража не запрещала ему касаться её рук или даже краешка плаща, застрявшего в прутьях решётки. Свой кубок он тоже поднял и держал между её грудью и своей — Эйнхильт подошла так близко, что её сверкающие серебряные пряди щекотали ему руку. — Спросите о чём пожелаете.

Он ей — бельмо на глазу, горящий шрам на коже, стрела прямиком в сердце.

Неделями Акеми смотрит на силуэт в толпе взглядом неверящим, невольно провожает статную фигуру вдаль — как когда-то давно, когда прощались, следила взглядом до тех пор, пока позволяло драконье зрение, пока не превращался в крошечную крупинку где-то на горизонте, не растворялся в морском тумане или не исчезал меж горных склонов. И вот теперь, спустя столько лет, в чужеземном краю, так далеко от места их расставания, она видит, как склоняется его голова, как он пальцами перебирает отросшие волосы, как смотрит на неё внимательно, будто стоит взгляд отвести — исчезнет она. Сквозь людей, сквозь шум и гомон, они смотрят друг на друга, ища что-то совершенное разное.

В ней — скорбь смолой застыла, янтарем позолотила воспоминания, и во взгляде видны трещины, паутиной побежавшие по правде от появления двойника (Сарматом язык не поворачивается его назвать).

В нём — незнакомые ей эмоции, словно сквозь столетия боли прорастает дикая, будто сорная трава, радость, оттенки неверия играют с неожиданным весельем, раздражение переливается на пару с пренебрежением; в нём — то, что она когда-то искала, и то, чего никогда не ждала.

Возвращаясь мыслями в дни после прибытия на северную землю, она вспоминает первую встречу, внутри продолжает саднить от нелепости удара, от неожиданности произошедшего. Под ногами земли не было уже давно, но Акеми все равно ощутила,  будто в пропасть её тянет, её почти тошнит; отболевшее за годы нутро снова начинает ныть, отмершая ткань — оживать, и жечь, жечь, жечь… Пламя по глотке взбирается и практически вырывается наружу смертельным огнем, она помнит, что кажется, отшатнулась от немощного старика, которому перевязывала руку, завидев позади него смоляные волосы и угольные глаза. Принцесса спросила, все ли в порядке, и Акеми ничего не оставалось, как только заверить госпожу, все в порядке, конечно, просто так много дел, столько всего надо успеть; от унылой лжи про себя она кривится до сих пор — могла бы что-то более дельное придумать, да только мысли заняты одним.

Им.

Незнакомцем с родными глазами, в глубине которых — обман.

Ей не с кем посоветоваться, не с кем поделиться — вдруг кто скажет, а чего же ты не рада?.. Если твоя любовь с того света вернется, если он никогда и не умирал, разве ты не должна до небес взлетать? Разве не должна слезами счастья зайтись и к его ногам упасть в молитвенном жесте? Но Акеми всегда знала — у всего есть своя цена, и это «чудо» не исключение, как бы ни казалось наоборот, нутро шептало — что-то здесь не то.

Что она, закричит — это подделка? Это мираж? О, скажут, наконец, эта девица с ума сошла, давно ей пора. В чем его преступление, о гневная Акеми? В хождении по лагерю, кратких разговорах и долгих взглядах? То не преступление, найди что-то получше. Он слишком высокомерен? У многих сонмунцев гордость в крови течет. Так что же внутри неё свербело, иглой расковыривало старые раны; голос ярости (или разума), вопрошавший — как смеет он красть то, что принадлежит ей; как смеет играть с ней, будто с игрушкой?

И даже сейчас, из-за её просьбы следующий по пятам, он будто издевается — думает, можно с ней фамильярничать только потому, что носит лицо погибшей любви? Акеми не пытается притвориться леди (как говаривал брат, ты не леди, ты — дракон), поэтому толкает его плечом и холодно отстраняется:

— Мне лишние уши не нужны, да и тебе, думается, тоже, — ухо режет фраза «нас завела», но от неё драконица отмахивается, ерунда и просто фоновый шум. Куда важнее само присутствие, близость человека рядом — глаза к необычному явлению привыкли, но тело — нет; тяжело контролировать тоску, в злость её обращая, когда руки сами тянутся к рукавам чужого хаори в поисках горячей кожи. Акеми приходится саму себя мысленно по щекам отхлестать и зажать руки в кулаки, до боли, до крови. Только взгляд свободно скользит по тонкому, фарфоровому лицу, будто ножом проходится, пытаясь кожу снять и обнажить нутро, чтобы суть разглядеть, за пропитанные ядом слова пробраться.

— У меня нет больше дома, — он умер с ним, стенает сердце, в пепел обратился и ветром был рассеян по миру. Да чего пытается добиться сахарными речами, с чего вздумал, что она пойдет с ним? Это лишь образ, просто внешняя оболочка, просто… Если она постарается, то выйдет наружу вся правда, какой бы отвратительной она не была. — Да и ответы тебе мои не важны, правда ведь? — жестким тоном прочерчиваются границы, сквозь которые переходить нельзя; от взгляда сверху вниз никуда не спрятаться, и от предательских рефлексов тела тоже — остается лишь одно.

— Тебе нужно прекратить, — выпаливает Акеми, и крошечные облачка пара пляшут вокруг ее лица. — Чтобы это ни было, попытка отомстить, поиграть, пошутить… перестань, — решительной рукой она отталкивает от себя грудь мужчины, взгляда не отводит, чтобы не подумал, что боится. — Прекрати, — слово повисает в воздухе между ними, как топор над головой осужденного.

Разве не достаточно я настрадалась? Свою чашу Акеми испила до дна, горечью захлебнулась и слезами наполнила пиалу вновь, и вновь, и вновь, покуда соленые дорожки не вымыли на лице шрамы, покуда внутренности не сожгло от привкуса полыни, покуда кожу в кровь не разодрала от стенаний на камнях. Разве не видно этого в её отстраненных глазах?.. Разве не слышится в неровном ритме её сердца?..

Она устала от горечи; она привыкла к злости.

Намеренно она избегает упоминание имени, ему ведь место лишь на расколотой плите где-то на дне морском и в затхлых коридорах памяти. Там где-то под лепестками вишни улыбается её Сармат, ловкими пальцами перебирая струны сямисена, и каждое воспоминание снова на языке отдает солью, ненавистной скорбью, нежеланной тоской. Сармат — только там, в ушедшем десятилетии, не здесь, не здесь.

Она обещала себе жить, она обещала жить ему — антрацитовым глазам и шелковому голосу, обещала, что никогда его не забудет, в сердце сохранит их любовь и останется верна на веки вечные... А кому-то наплевать на все это.

— Если бы мне не было дорого это лицо, я бы тебя его лишила, — тяжелым становится взгляд драконицы, пропитанным угрозой и силой. Ей ничего не стоит обратиться здесь, вдали от чужих глаз и ушей, схватить незнакомца и разбить о скалы — никто не хватится его здесь, не в кутерьме и хаосе бегства. — Так и не ответишь, зачем здесь появился в таком облике? — она отходит чуть дальше, чтобы тепло чужого тела не пробиралось в сердце, заставляя его дрожать от волнения.

— Так и будешь молчать, кто ты такой на самом деле?

середина мая 1248. Алендор

[indent] Столичный май пах иначе, чем пригородный. Не сырой землей и свежескошенной травой, не скотом и не гарью вчерашних костров, но свежей известкой, цветущими садами за каждой оградой и приторной сладостью благовоний, которыми пытались перебить все сразу. Оказалось, столица была для него чересчур. Чересчур людной, чересчур тесной, чересчур сияющей, чересчур бурлящей и ни на миг не замедлявшей своего хода. Иронично, ведь до войны он грезил о ней, о почетной службе в королевском гарнизоне, о жизни вдали от дома и обязательств старшего сына, старшего брата, а теперь и наследника. Ивару хватило трех недель, чтобы почувствовать себя в ловушке тесных проулков да переполненных трактиров. Он задыхался в узких камзолах и скрипящих туфлях, от нужды натягивать улыбку перед каждым встречным и пустых, безэмоциональных любезностей. И с каждым новым приемом сожаления об утерянной военной карьере в столице таяли и терялись среди ярких огней, пестрящих флагов и золота, вычищенного до зеркального блеска. Ему хотелось домой.
[indent] Колеса стихли и экипаж остановился аккурат напротив парадного входа. Практически всю дорогу они ехали молча, погруженные каждый в свои мысли, но едва лакей отворил дверцу, впуская мягкий свет и негромкие мелодии, лица брата и сестры тотчас просияли.
[indent] Изабелль обожала балы и была создана для них не меньше, чем птица для полета. Кэден же танцам предпочитал компанию товарищей-литераторов, ведь в Алендоре для него открывались возможности, увы, недоступные в родном Герлоре. Ивар же был похож на отца, который честно посетил ровно столько мероприятий, сколько требовалось, чтобы не выглядеть неучтиво, и тотчас отбыл в родные края. Только вот ему не на кого было переложить это сомнительное удовольствие, пока он не разрешит вопрос с первоочередным обязательством.
[indent] Отец заводил этот разговор все чаще. Все еще мягко, но уже настойчиво, и с каждым разом терпения в его словах было все меньше. Он говорил о том, что война давно закончена, о том, что земли удерживаются не только мечом, о том, что два взрослых сына без жен и наследников - роскошь, которую он больше не может себе позволить. И возразить было нечего.
[indent] Из-за распахнутых дверей бального зала все громче звучала музыка, приглашая лордов и леди закружиться в новом танце. Едва они успели поприветствовать хозяев приема и выразить положенные благодарности, Иззи тут же упорхнула к подругам, сияющая и легкая, а Кэдена почти сразу уволокли к себе приятели по литературному кружку - обсуждать новинки, стихи и чьи-то свежие переводы.
[indent] Ивар же растворился в беседах с боевыми товарищами, рыцарями и гвардейцами. С кем-то он виделся всего несколько дней назад, кого-то не встречал со времен турниров столице, а многих - с окончания войны. Он был искренне рад узнать, кто выжил, кто осел на земле, кто получил чин или, напротив, ушел со службы. Вспоминали прошлое осторожно, без излишних подробностей, но с молчаливым пониманием. Почти каждый из товарищей считал своим долгом представить ему сестру, кузину или даже дочь. Ивар щедро раздаривал улыбки, поклоны и ожидаемые любезности. Он танцевал один танец за другим, едва успевая перевести дух, двигался уверенно и умело, словно это была еще одна форма строевого шага. Музыка сменялась вместе с лицами, беседы, имена, сплетни - в какой-то момент все это слилось в единый, утомительный поток.
[indent] Когда появился короткий перерыв между танцами, Ивар воспользовался им без колебаний. Отошел в сторону, раздав извинения, и направился в соседний зал, подальше от гула и цепких ручек леди, норовящих утащить его в следующий менуэт.  Здесь было не тише и не свободнее, но воздух казался чуть легче. Вдоль стен нового зала тянулась целая галерея портретов и пейзажей. В дальнем углу столпился народ, там художник, устроившийся за мольбертом, писал портреты дам прямо на месте, и вокруг него не умолкали восхищенные шепоты и смешки. Ивар лишь скользнул по ним взглядом и не спеша двинулся вдоль стены, позволяя глазам отдохнуть от живых лиц. Он рассматривал пейзажи, узнавая знакомые места, и вглядывался в лица именитых людей, которых никогда в жизни не встречал. Он прошагал всю стену от и до, пока не понял, что остановился.
[indent] Один из портретов, который поначалу не показался слишком примечательным, притянул его взгляд. Женщина на картине была изображена вполоборота, словно оглядывалась из-за плеча, и взгляд зрителя скользил по линии ее щеки, по шее, по линии плеч и по тени, легшей на скулу. Холст не выделялся ни яркостью, ни богатством красок, лицо оставалось неполным, недосказанным, словно художник намеренно оставил лишь намек.
[indent] Ивар не понял, что именно остановило его, но он глядел и глядел на портрет, словно в него была вписана загадка, которую он все никак не мог решить. В зале по-прежнему звенели разговоры да смех, кто-то восхищенно ахнул у мольберта, но до Ивара не доносилось ни звука, как если бы он вдруг оказался погребенным под толщей земли. Он глядел на мазки, на то, как положена тень у виска, как свет касается уголка губ, как случайная капля у края глаза походит на родинку, и холодная стальная пружина медленно сжималась у него под ребрами, чтобы затем... распрямиться.
[indent] Неровным, резким выдохом сдавленный, ненужный, застрявший где-то воздух вырвался из груди. Его отшвырнуло от картины на два добрых шага, так что Ивар едва не отдавил ноги проходящим мимо леди. Он развернулся, хаотично скользя глазами по толпе, выискивая хоть одно знакомое лицо - безуспешно. Гул голосов в ушах сменился звоном, и ледяное, липкое нечто заструилось вдоль спины, словно ему за шиворот сунули горсть снега.
[indent] Ивар развернулся вновь. Женщина с картины была все там же, неподвижная, безмолвная, чужая и до невозможности знакомая. Свет ложился на холст так же, как секунду назад, тень по-прежнему скользила вдоль скулы и терялась на подбородке, но теперь он видел ее иначе. Оловянные ноги понесли его вперед, туда, куда он давно запретил себе возвращаться. Призракам прошлого не было места здесь, больше нет. Теперь он смотрел не на мазки и линии, но сквозь них, за них, туда, где он знал каждый взгляд, каждый вздох. Где клевер и сирень смешивались и звучали столь отчетливо, что голова шла кругом.
[indent] Ивар отпрянул от этих воспоминаний, отверг вспыхнувшую мысль как опасную, просто невозможную. Люди меняются, лица меняются, память обманщик, память предатель, и все же...
[indent] Он сорвался с места едва ли не бегом, мало отдавая себе отчет в том, как лавирует между гостями, как задевает чьи-то плечи, как на него оборачиваются. Художник, окруженный дамами и благоухающий от внимания, вздрогнул, когда тот вырос перед ним, взбудораженный, почти безумный.
[indent] - Кто это? - чуждый голос сдул звонкий смех вместе с сияющей улыбкой живописца.
[indent] - Милорд, если вы желаете портрет...
[indent] - Кто та женщина на портрете?
[indent] Он указал рукой, не оборачиваясь, и заметил, как вокруг начинает сгущаться внимание. Ивар говорил негромко, но не тем тоном, какой привык звучать на балах. Художник замялся, взгляд его метнулся в сторону, к толпе.
[indent] - Это... - он кашлянул. - Моя работа, милорд. Частный заказ.
[indent] - Имя, - потребовал Ивар, ощущая себя натянутой тетивой, что вот-вот лопнет от чрезмерного натяжения.
[indent] Ответа не последовало, художник молчал, упрямо, испуганно, безуспешно ища поддержки у окружающих.
[indent] В следующий миг чья-то рука крепко ухватила его за локоть.
[indent] - Ивар, - Кэден говорил тихо, но настойчиво, не снимая с лица улыбки, когда встречался взглядами с замершими вокруг гостями. - пойдем.
[indent] Брат потянул его в сторону, и он поддался, словно лишь теперь заметил вокруг себя толпу людей.
[indent] - Посмотри, - сказал он, когда вокруг вновь зазвучали голоса и почти ткнул Кэдену в грудь пальцем, когда они приблизились к злосчастному портрету. - Посмотри на нее.
[indent] Кэден смотрел. Долго, слишком долго. Ивар видел, как меняется его выражение лица, как легкое любопытство сменяется напряжением, как брови медленно ползут к переносице. И этого было достаточно.
[indent] - Ты тоже видишь, - глухо констатировал Ивар. По крайней мере, он все еще в своем уме.
[indent] - Да, вижу. - ответил он после паузы и крепче сжал руку Ивара. - Но не здесь. Пойдем на воздух, ты не в себе.
[indent] Ивар хотел возразить, но слова не шли. Он позволил увлечь себя прочь из зала, подальше от яркого света, от взглядов, от женщины с картины. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и он наконец смог вдохнуть глубже, хотя дыхание все еще было сбитым, а взгляд мутным.
[indent] Кэден оставил его и вернулся через какое-то время, держа в руках свернутый лист.
[indent] - Я поговорил с художником, - сказал он тихо. - Он не в обиде. Сказал, что это не первый случай, когда мужья обнаруживают на его картинах своих супружниц в... кхм, интересных амплуа. Думаю, никто не придаст этому значение.
[indent] Кэден развернул бумагу. Это был карандашный набросок - чуть помятый, быстрый, живой, без прикрас. И на нем снова была она. Те же черты, та же линия плеч, длина волос, родинка у глаза. В груди глухо ухнуло и осыпалось вниз, отрицать очевидное было бессмысленно.
[indent] Эннис.
[indent] - Он отказался называть имя, - добавил Кэден, вкладывая набросок в руки брата. - Но, кажется, мы оба его знаем.

[indent] Утренний свет узкими полосами лился сквозь стрельчатые окна конюшни, принося с собой зябкий герлорский ветерок. Глухо шуршала скребница, поднимая облака пыли над крупом коня, где-то звенели ведра - конюхи пополняли корыта с водой и раскидывали по стойлам свежее душистое сено. Ивар не спешил. Расчистил копыта от налипшей глины и мелких камней, дважды прошелся жесткой щеткой, выгоняя пыль из-под шерсти, затем мягкой, чтобы пригладить и привести в порядок. Конь мотнул головой, волной рассыпая по плечу черную гриву. Ивар аккуратно расправил ее пальцами, выбирая соломинки и мусор, прежде, чем взяться за новую щетку. Ему нравилось делать это самому, особенно теперь, когда среди обязанностей и поручений так редко удавалось найти время для размеренной работы руками, а не головой.
[indent] Управляющий доложил, что Клод Сорель отбыл в столицу еще до завтрака. Может, и впрямь так спешил вернуться к бумагам и высоким переговорам, но, скорее всего, просто улучил момент, чтобы сорваться с поводка старшего кузена и не оставаться на земле будущих родственников дольше положенного. Впрочем, сейчас причины такого поведения волновали Ивара куда меньше. Договор заключен, скреплен чернилами и рукопожатиями, сестра не заливается слезами, запершись в своих покоях, а значит, его худшие опасения не оправдались. Кроме одного.
[indent] - Антуан - наш почетный гость, и задержится в Герлоре на пару дней. - сказал вчера отец, подливая себе в бокал еще гвиллинского вина, когда лордов уже проводили в гостевые покои. Было уже далеко за полночь. - Предложи ему завтра выехать на охоту или в город. Покажи земли. Развейтесь. - Ирвин беззаботно махнул рукой, словно речь шла о чем-то будничном, и поднялся.
[indent] - Знаешь, вы чем-то похожи. - сказал отец прежде, чем скрыться в дверях, чем вызвал на лице сына гримасу негодования. Но Ирвин уже покинул залу, не оставляя Ивару шанса даже на малейшее возражение. «Сомневаюсь» пробормотал тот себе под нос, приняв замечания отца если не как оскорбление, то по меньшей мере как намек - на что именно, думать не хотелось.
[indent] Но ночью, на счастье, зарядил мелкий дождь, к утру камень во дворе потемнел, а воздух пропитался сыростью. Выйдя к завтраку, Ивар готовился изображать гримасу глубочайшего сожаления, когда Антуан, сославшись на неподобающую одежду или гнусное настроение, откажет ему, но тот... согласился. Ивар изо всех сил гнал с лица уже совершенно искреннюю гримасу, но едва ли успешно. День обещал быть долгим.
[indent] Взгляд упал на кожаную седельную суму, лежащую на скамье у стены, из плотной, потемневшей от времени кожи да с потертыми ремнями. Не парадная вещь, но надежная. Покончив с расчисткой коня, Ивар присел, развязал веревки и принялся машинально перебирать содержимое, проверяя, не забыл ли чего. Внутри уже были уложены все простые и нужные вещи - короткий охотничий нож в потертых ножнах, кремень и кресало, завернутые в промасленную тряпицу, моток тонкой бечевки, подходящей и для ловушек, и для починки упряжи. Рядом лежали два разобранных удилища, свернутый жгут рыболовной нити, связанной из льна, и несколько крючков, аккуратно вдетых в полоску кожи, чтобы не потерялись и не распороли суму.
[indent] Как выяснилось, Антуан охоте предпочитал рыбалку, что Ивар принял без возражений. Хотя, конечно, он поглядел бы на охотничьи навыки лорда, если бы тот и сегодня напялил сияющий алый плащ и фибулу, которая больше напоминала отвалившуюся часть хрустальной люстры. Рыба, по крайней мере, равнодушна к маскировке, если только Антуан не вздумает ослепить ее прежде, чем та зацепится за крючок.
[indent] Ивар унял непослушную усмешку и проверил вторую седельную сумку. Там - ломоть хлеба, кусок вяленого мяса, маленький мешочек с солью и фляга с вересковым элем - от чего-то в этот день захотелось взять большую. Подумав, Ивар свернул еще один дорожный плащ - неброский, без подкладки, но способный защитить от ветра и сырости. На случай, если лорд и впрямь вздумает шастать по высокогорью в образе рыцаря из детских книг.
[indent] Все было готово. Выводя оседланных лошадей под уздцы наружу, Ивар наконец увидел Сореля.
[indent] - В путь, милорд? - обратился он к Антуану, в последний раз подтягивая подпругу своего коня. - Думаю, за несколько часов доберемся до Оленьего озера. После дождя улов должен быть хорошим. Правда, - он щурясь поднял глаза к хмурому небу. - не могу обещать солнечного гвиллинского променада.
[indent] Прохладный порыв ветра налетел внезапно, будто подтверждая его слова, позволяя Ивару Вержи в последний раз понадеяться на то, что сияющий лорд вдруг вспомнит о срочных и неотложных делах.

[indent] Приезд в Гвиллин напомнил девушке о событиях прошлого года, когда она чувствуя необходимость восстановить справедливость, без зазрения совести и прочих треволнений, решила что может доставить некоторых проблем приезжим леди. В свою защиту девушка могла сказать, что гнев её действительно был справедлив и честен. Каждая из леди, что посмела так или иначе попрать честь или достоинство Гвиллина, кузена или рода Сорель, получила маленькие, но весьма неприятные последствия... Ведь так или иначе, любое действие имеет последствие. Правда, в ходе сей неблагодарной, во всех смыслах миссии, леди Одетт была раскрыта с поличным и её праведный (по мнению самой леди, конечно) гнев был подавлен кузеном Антуаном и его верным слугой Кирданом.. Хотя, чего греха таить, Кирдан неуемную энергию девушки даже попытался оправдать, хотя кажется под тяжелым взглядом Антуана немного всё-таки, но спасовал. В общем, возвращение в Гвиллин отозвалось в сердце девушки приятным теплом связанным с весьма теплыми воспоминаниями, что омывали сознание своими мягкими волнами.
[indent] Праздник был уже в самом разгаре, когда девушка прибыла в замок. Подсвеченный праздничными огнями замок представлялся ей чем-то крайне родным и теплым, потому и настроение леди было весьма праздничным. К тому же Одетт отметила, что в этом году кузен постарался на славу и смог найти барда, чьи музыкальные таланты не заставляли морщиться от каждого прикосновения к лютне. Антуан тоже встретил Одетт тепло и радостно, много улыбался, что совершенно было несвойственно мужчине, но что несомненно радовало девушку, ибо его улыбка была чем-то сравнимым с призом за долгую и упорную работу. В общем, Одетт отвечала кузену улыбками, веселым смехом и теплыми словам. В воздухе витали ароматы праздника и спокойствия, и потому все чувства были покрыты тонкой паволокой счастливой пленки. Приятно и спокойно, так как и должно быть в кругу семьи.
В кои-то веки Одетт могла позволить себе быть улыбчивой и радушной девушкой, забывшей о грузе ответственности и траурных обязательств, которые когда-то легли на её хрупкие женственные плечи.
[indent] В момент когда Антуан вновь отвлекся на дела баронства, Одетт даже не успела заскучать, так как тут же совершенно случайно столкнулась с молодой леди, ранее которую не встречала в поместье кузена. Девушка быстрым взглядом прошлась по незнакомке и ответила той столь же мягкой и спокойной полуулыбкой, способной показать незнакомке, что та не смогла застать леди Аддери врасплох. Извиняться, как того полагал этикет, Одетт не стала ибо не чувствовала за то столкновение, своей вины.. Да и как тут будешь виноватой, если стоишь на одно месте практически не двигаясь с места.
[indent] -Действительно... Мы не представлены. - коротко кивнула девушка и отразив плавный реверанс незнакомки, отозвалась на её представление... Леди Камилла Форель. Одетт едва не вскинула брови, ибо единственное что знала о семействе Форелей, так это то, что ни отец ни дядюшка Бенуа крайне не жаловали сию фамилию и свое мнение частенько пытались навязать младшему поколению. Благо, у каждого из младшего поколения Сорелей была своя голова на плечах, благодаря которой многочисленным лордам и леди Сорель хватало смелости и духу не вступать в открытые столкновения с любыми из возможных фамилий королевства.
[indent] -Леди Одетт Аддери. Из Глодоса. - мягко кивнула блондинка, подчеркивая утонченные черты лица девушки, мягкие изгибы тонких запястий и идеальный вкус подобранного наряда, явно подчеркивающего все достоинства шатенки. Изысканный вкус, умеренная строгость во взгляде и мягкая патока в голосе, заставляла Одетт понять, что леди была воспитана весьма и весьма строго.
[indent] -Вы совершенно правы! Праздник вышел не чета тому, что был в прошлом году. Лорд Сорель расстарался на славу. Уж не представляю, сколько сил ему пришлось приложить, чтобы организовать столь гармоничный праздник и суметь сделать всё так организованно. - заулыбалась Одетт искренне, и от того на изящном лице девушки и в её светлых как океан глазах появился озорной блеск, какой можно было встретить во взгляде леди Сорель пару лет назад.
[indent] -Вы весьма проницательны, леди Камилла... Позволите так обращаться к вам?- спокойно спросила девушка расправив невидимые глазу складки на расшитой изящной вышивкой юбке. Этикет позволял сокращать официоз в пределах разумного конечно, так что в действиях Одетт не было ничего необычного или предосудительного.
[indent] -Пока я не ответила, могу ли я поинтересоваться... Леди Камилла, Ваша внимательность и столь особое подмечание имеет под собой особое основание? Не сочтите мой интерес за грубость. - леди Аддери заинтригованная заинтересованностью девушки, едва ли не потирала ладони друг о друга. Неужто сердце сурового и вечно серьезного кузена дрогнуло? То то было и заметно, как для заинтересовавшей его леди, он расстарался. Ведь... действительно так расстараться, устроив грандиозный праздник дорогого стоило.
[indent] -Лорд Сорель и правда, весьма сдержан в эмоциях, весьма серьезен и ответственен... Полагаю долг ответственности, что лежит на его плечах, откладывает особые черты на его характере.. Что собственно не удивительно. Забота о собственном крае, весьма серьезная и непростая доля. - мягкая тишина установившаяся между леди, не давила на плечи Одетт, хотя несомненно девушка чувствовала недосказанность. Как недоговаривала сама, так и ощущала пробелы в молчании шатенки.
[indent] Мягкая улыбка снова коснулась губ блондинки, нет, неспроста леди Форель столь рьяно интересовалась положением Одетт в обществе кузена и в Гвиллине в частности. И... весьма вероятно стоило дать немного объяснений взволнованной леди, дабы не множить волнения и сомнения в тонкой душевной организации шатенки.
[indent] -Я родом из Алендора и в этом краю не гостья.. Хотя после замужества принято считать отчий дом не более чем гостеприимным краем, но у меня сложилось иное мнение и я всё еще считаю Алендор и Гвиллин в частности отчим домом. А как Вам Алендор и Гвиллин? Надеюсь прекрасные виды баронства, с его бескрайними просторами запали Вам в душу?- девушка приподняла бокал со столика и протянула сначала Камилле, а потом взяла бокал и себе, дабы занять руки и смочить горло, а то от устроенного допроса оно пересохло.

Весть о затоплении империи Силла Сонмун поразила, как гром среди ясного неба. Не только самого Ишуя, но и всех на Лианфире. Огромное количество чародеев не могли объяснить подобный феномен. И если какие-то вести с материка до Лианфира не доходили или доходили с опозданием, то про затопление островов знали и судачили на следующий день. Чародеи не понимали причин, и осознавали, что такое могло случиться не только с островами Силла Сонмун. Сонмунцев на Лианфире не много. Большинство чародеев обучалось в Империи, поэтому Ишуй невольно привлек внимание большинства. Он видел эти сочувственные взгляды, и понимал, что у него самого на душе очень тяжело. Даже не смотря на то, что он еще ребенком покинул Сонмун, это все-равно была его родина, и там была его семья. Это щемящее чувство не давало ему покоя, и тогда Ищуй Мо решил отправиться на материк, не предупредив никого.
На следующий день из Дамани он отбыл в Санкару. Еще на Лианфире он услышал о том, что из империи удалось спастись части сонмуновцев. Уже в Агре он понял, что эти слухи не были ложью. Когда первым затонул остров Тишины, с других островов начали спасаться бегством. Из-за этой небольшой отсрочки жертв оказалось куда меньше, и все-таки оставались те, кто не поверил, что их постигнет такая же участь или просто не хотели покидать родные земли. Кровь в жилах стыла, когда Ишуй Мо представлял, как острова вместе с людьми уходят под воду.
Из Агры Ишуй направился в Эйсгарт. В Эйсгарте он жил дольше всего, во время своих путешествий по континенту, будучи еще чародеем. Сначала он думал, что это будет Агра или Нордхейм, где к чародеям относились куда лучше, но в Эйсгарте Ишуй встретил человека, который искал наставника для своего сына, в котором проснулась сила чародея. Он не хотел отправлять его на Лианфир, боясь, что это станет известно Братству Истины и навлечет беду на их семью. Так Ишуй Мо стал его учителем. Официально — живописи, в этом Ишуй действительно был хорош, но на самом деле — чародейства. Ишуй решил, что стоит направиться в дом своего бывшего ученика, который находился в Руже. Путь его лежал морем из Санкары почти к самой границе с Нордхеймом, а оттуда в Руже мимо Железных гор. Ишуй намеренно миновал столицу, словно желая избегать людные места. Теперь путь Ишуй Мо лежал через Арденский лес. Он бывал в этих местах и прежде, и теперь эти воспоминания странным образом переплелись с мыслями о Сонмуне и давили еще сильнее. Он вспомнил, как вступил в этот непроходимый лес еще будучи чародеем, как бежал, не разбирая дороги в самую чащу, как впереди мелькало светлое платье, исчезало и снова появлялось. Густая листва скрывала его всякий раз, и затем оно мелькало снова. Ровно до того момента, как он заметил белую ткань на ветке одного из деревьев и растерзанное тело под ним.
Теперь же сквозь листву Ишуй видел только Железные горы, которые отделяли эти земли от Нордхейма. Их верхушки были покрыты снегом, и эта картина отчего-то заставила его замереть. До Руже оставалось не менее тридцати лиг. Ишуй продолжил свой путь, прислушиваясь к лесу, словно он был живым организмом. Впрочем, так оно и было. Будучи почти восемнадцать лет сильдом, пренебрегать опасностями, которые могли таить непроходимые чащи лесов, он позволить себе не мог. Звук раздался слева. Ищуй Мо выхватил меч, резко повернулся вокруг себя. Не смотря на середину лета, здесь, недалеко от границы с Нордхеймом было довольно прохладно. Сильду показалось, что его прошибает озноб. Огибая дерево, что казалось бесполезным препятствием, появилось морда волка. Только волком это существо было при жизни. Теперь же глаза на морде сияли изумрудным светом, а от всего тела с темной шкурой исходил свет. Хёльд. Быть не может. Последнее о чем думал Ишуй, что едва он прибудет в Эйсгарт, столкнется с кем-то из чудовищ. И сразу с хёльдом! Даже сильды и чародеи Лианфира не могли бы сказать, откуда они появились, потому что этих тварей можно встретить очень редко. Ему же "везет" уже второй раз на хёльда. Только в тот раз он еще не был сильдом.
Увидев хёльда, Ишуй словно позабыл обо всем: о том, что сильдам не надлежит сражаться в одиночестве, о том, что кровожадные хёльды не оставят свою жертву, пока не убьют ее, потому что питаются плотью и кровью.
В карих глазах Ишуя появилась золотая радужка — верный признак того, что он призвал свой Талант, наделяя меч силой Укрепления для битвы с хёльдом.
— Не в этот раз, — прошептал Ишуй, словно это безмозглое существо могло что-то понять. Хёльд напрыгнул на него, Ишуй — увернулся, годы физической подготовки сыграли в этом не малую роль. Меч взметнулся вверх, оставляя рану на ноге существа. Послышался нечеловеческий вой, но хёльд уже стоял на всех четырех лапах готовясь к очередному прыжку. Он и так уже заметил Ишуя и явно был не доволен, что жертва не стремиться стать его обедом, но Ишуй быстрым движением второй рукой достал небольшой кинжал и быстро полоснул ладонь той руки, что держала меч. Воткнув кинжал в землю и переложив меч в левую руку, он показал правую окровавленную ладонь хёльду.
— Давай, иди сюда!
Чудовище его не слышало, не понимало, зато кровь ощущало. Улыбка проскользнула на губах сильда, когда хёльд в прыжке устремился к нему. В этот раз вместо того, чтобы отклониться в сторону, Ишуй вновь перекинул меч в правую руку, а затем ринулся на хёльда. Во время прыжка существа, он наоборот пригнулся, выставляя меч перед собой и резким движением вспаривая брюхо. Удар оказался настолько сильным благодаря мечу с Талантом Укрепления, что хёльд потерял равновесие, и едва приземлился после прыжка, его повело в сторону и он упал. Ищуй тут же оказался рядом с ним, отрубая голову.
"Откат" случился незамедлительно. Привыкнуть к этому было невозможно даже спустя восемнадцать лет. Ишуй почувствовал, как его голова сжимается в тугое кольцо, а ноги подкашиваются. Боги, пусть рядом не окажется еще одного хёльда! Только сейчас пришло осознание роковой ошибки — он действовал один. Ишуй судорожно вдохнул воздух, опускаясь на землю. Перед глазами темнело. Последнее, что он увидел была черная лиса, превращающаяся в женщину, а затем — хлопок, удар и темнота.